Первое, что он увидел, были те самые холмы, шоколадный слева и ванильный справа, увенчанные одинаковыми темно-розовыми сосками. Потом локти, за локтями голубые крылья, поднятые так, что он ничего, кроме синеватого свечения за ними не видел.

Еще через мгновение, когда голова его обрела достаточную степень свободы, Деримович с опаской бросил взгляд вниз.

Слава Боггу, змеиного продолжения у восхитительных тел на сей раз не было. Женские торсы продолжились женскими же бедрами и стройными ногами. Только теперь он в точности осознал форму пластического этюда с его участием. Она была обещающей, эта храамовая композиция из тел двух, скажем, жриц, пусть не любви, но, по крайней мере, Дающей, и его, неофита, стоящего между ними на пороге Храама.

Откуда-то из глубин памяти возникла старая картинка в стиле ар-нуво, где были изображены в профиль две крылатые валькирии, а между ними анфас павший на поле брани герой, как будто вставленный в специально заготовленную для него прорезь, образованную крутыми изгибами их мощных тел.

Ромка бросил взгляд на увитые золотыми змейками черную и белую ноги, поглотившие его бедра, потом на упершиеся ему в ребра лобки, прикрытые разве что шелковистыми пухом да сплетенным из золотых нитей поясом, поднял глаза на слегка подрагивающие при дыхании полные груди, с которых стекали висюльки пекторали, — и чуть не задохнулся от близости чего-то такого, что понять нельзя, вообразить опасно, а добиться невозможно.

И полное сходство с гравюрными фантазиями столетней давности. Правда, у его валькирий совсем другие украшения, и, кажется, они без вычурных шлемов. Жалко, что он не может закинуть голову, чтобы взглянуть на лица этих инфернальных, а может, и небесных див. Но какого же они роста, если он достает им только до груди? Два, а то и два десять. И никакой неуклюжести мужиковатых баскетболисток. Настоящие Дюймовочки — только семи пядей во лбу и пяти футов от пяток до сисек. Интересно, в каком модельном агентстве разводят таких? И как выглядят дарованные ими ласки в садах яблочных островов? Да, незавидна судьба героев, если их начнут ублажать такие вот секс-гигантши. Мечом в раю точно махать не дадут, а хером бахвалиться — облака смешить. Остается только сдаться на их милость и раствориться в чувственной необъятности… целиком.

И Ромка, позабыв страшный опыт рентгеновского зрения, неосторожно зажмурил глаза… Оно, к его удивлению, пропало, и ничего страшного, кроме красноватых разводов, он не увидел, а вот тело почувствовало еще одну приятную возможность — в том, что на ноги опираться необходимости нет — так ладно входила его фигура в уютную нишу между божественных тел.

Повиснув между великаншами, он, словно шестилетний хулиган, поболтал в воздухе голыми пятками. И его не отшлепали, наоборот, прижались к нему еще крепче, отчего Деримовичу стало совсем-совсем хорошо: тепло, уютно, вожделенно.

А вот этого было не надо. Уютно и вожделенно — верный признак облома. Не может без этого Братство. Братство-сосатство ниибаццо. Поелозить и бросить. Вот вся его парадигма. А потом еще отвечать заставить за то, чего не успел. Потому как нет просто любви в адельфах его, а есть «любовь в уздах изволения». Это и позабыл кандидат Деримович, входя в Храам. Ибо негоже в присутствии самой Дающей пыл растрачивать на жриц ее.

Кинули, получается, Деримовича. В который раз кинули. И не только фигурально, как лоха саратовского. Еще и на землю швырнули. Да-да, те самые чувственные великанши, что минуту назад облепляли его своими чреслами, и не только облепляли, но даже сок успели пустить на ребра его, теперь со всего размаха бросили его на жесткий, подсвеченный снизу пол. Гадай теперь, зачем он кисть запустил туда, в дельту влажную, — разве мало было сосков ему сладких… — вот и выдала она его, рука шаловливая. Не по чину полез. Потому как не сосальное это дело — в щели пальцами лазить.

А бдительность потерять, дельтой прельстившись, позор кандидату в адельфы.

Да, швырнули его безжалостно, хотя и не без сожаления проводила его взглядом черноокая дива, обмахнув напоследок шоколадной ресницей. Видно, и великанши-жрицы здесь не в молоке девы купаются, если с первого лобызания текут.

Положение Платона в Пирамиде Начал было достаточно высоко, чтобы опуститься к самому Лону Дающей и наблюдать открытую Драгоценность Храама, но, увы, его градуса не хватало для того, чтобы созерцать Драгоценность сокрытую, что находилась в крипте за алтарной ложей Совета. Поэтому он мог видеть только женскую составляющую Безраздельного — Лоно Мамайи, Чашу Граали Ее. Мужскую часть, предвечный Хер или священный Палладий, было дозволено наблюдать только его непорочным весталкам, Сокрытому и диархам. Ни арканархи старшего расклада, ни тринософы, не говоря уже о более низких ступенях, не допускались за алтарную стену даже в шлемах. По сказам святая святых выглядела как апсида-крипта с фигурой Венчающей Мамайи, склонившейся над истинным Хером, по образцу которого и были сооружены его копии — линги шиваитских храмов. Только пространства вокруг оригинала было значительно больше — наверное, для того чтобы харины могли водить свой хоровод, время от времени поливая маковку Палладия молоком девы, дабы не угас пыл любви Его и зуд желания Его. Исходящий от него луч света фокусировался венком Девы, а потом падал на зеркало, которое через окно-витраж с летящей птицей отбрасывало поток на другое крылатое создание, то самое, что поддерживали два змея истинного Кадуцея. В этом и состояла простая схема контролируемой эманации: вся конструкция святилища представляла собой что-то вроде ядерного реактора.

И как реактор атомной станции, станция жизнедающей Любви должна подчиняться правилу баланса.

Чтобы провести по тонкому лезвию то, что по ту сторону «» называют существованием.

Между угасанием и вспышкой.

Светом и тьмой.

И все работало: Млечная, ощущая свет истинного Хера, не теряла надежды на воссоединение с возлюбленным, а сам Палладий-Хер, хоть и был отделен от тела Озарова, лаской, обхождением ор и возлияниями молока девы продолжал излучать свет Божжий. И остальные, не лишенные обхождения части разбросанного по всей земле Слова тоже участвовали в Балансе, давая надежду на окончательную реинтеграцию — вначале самого Богга из разбросанных букв, а потом Его Самого с Млечной, Одного с Одной, Слова с Силой. Все было связано в единый узел.

Излучаемый Хером поток смысла, распространяясь по всей Земле, вызывал в играющих глубокое чувство почитания священных фетишей, в которых заключался дух Озаров: черных мадонн и камней, вефилей, шивалингамов, расцветающих и усохших прутьев-жезлов, скрижалей и обелисков, колоколен и колонн, бенбенов и пирамид, фонтанов и менгиров, башен и даже обыкновенных мужских пенисов — в общем, всего того, что называют активным и мужским. И это почитание играющими «домов Божжих» волнами обожжания возвращалось к нашему Херу и вселяло в него надежду и новые силы. Сами же играющие воспринимали все это как разлитую в мире любовь, и чем сильнее они ее ощущали, тем больший вклад вносили в ее существование. Конечно, за последнее время чувствами лохоса научились манипулировать чуть ли не с математической точностью, но… Вот это но… и вызывало тревогу среди высшего состава. Вместо подлинных чувств играющие все больше стали прибегать к удобной и комфортной симуляции. Внешне все выглядело пристойно, порой экстатично: свечи, факелы, разбитые лбы, ночные ходы, проповедь любви, но Богг, увы, не питался симулякрами. Ему нужна была чистая энергия. А ее не было. И, что ужаснее всего, заставить лохос ее вырабатывать было невозможно: ни кнут, ни пряник здесь не помощник.