— Ты что мелешь, недососок? Что за арканарх такой?

— Да вы не бойтесь, Платон Азарыч. Меня уже давно кооптировали за совокупность заслуг. Вот только не посвятили по-человечески, тьфу, чисто по-братски. Потому и таинства для меня — пустой звук. А мне хочется… На всю глубину чтобы. И к заплывам без таинств нельзя. Здесь уже, сами знаете, Ее воля.

— Ну и круги пошли по водам Дающей. Наха в Братство кооптируют ровно комсоса какого — во вторые секретари. Двуличие дают из прихоти. Еще скажи, что самого Сокрытого видел. Во плоти, хе-хе!

— Во плоти не видал, конечно, но с экранной аватарой общался.

— Да эту аватару тебе любой компьютерный лох сгондобит и адреса нужные подставит.

— Не-е, Азарыч, аватара сертифицированная была. Арканархи лично присутствовали. Его воля. Зуб даю.

Платон смотрел в окно на площадку для линеек с гипсовым горнистом и салютующей пионеркой, оба уже инвалиды второй, а то и первой группы, а взгляды у них все еще где-то за горизонтом. Ромка вроде застал лагеря еще живьем: и салюты успел зорям отдать, видно, и торжественные обещания довелось ему на линейках зачитывать. В комсомоле наверняка не последним ходил. Оч-чень талантлив, засосыш. За три реплики сумел незаметно перейти от заикания на каждом Платоне Азаровиче до почти райкомовского отчеимства. Дай такому волю — в шесть секунд «затыкает».

— Зубы побереги, за всякое «отвечу» по единице давать — стоматологов не наберешься, — сделал воспитательный выпад Онилин. — А вот слов, я вижу, ты набрался, только связи не чуешь.

— Ну, Азарыч, за тем и пришел — твои вводные все сосунки цитируют, говорят, не голова — целый Храам — такую пирамиду построить. Непревзойденный гений.

Платон знал, что под грубой ритуальной лестью скрывалось вульгарное номенклатурное хамство, но психосоматике, увы, не прикажешь — по коже при слове «гений» побежал приятный шелковый озноб.

— Ну-ну, завелся, медовый. Густо мажешь, пригодится медок еще. И в Кремле сладкое любят.

— А в Лугдунуме твоем, Азарыч, все чай с овсом? Да туманы?

— Вашем… перекормыш, вашем… — холодно произнес Онилин и с видом прозектора оглядел недососка. — И какие, к херу, туманы, Рома. Жара такая, из дома в машину, из машины в офис. Выгляну на улицу, не Англия, а Эмираты — бурнусов не счесть.

— Смешалось все, Азарыч. Брать стали от земли много, а как отдавать — все в рассрочку норовят, — нахмурив брови, то ли серьезно, то ли с предельно утонченной иронией сказал Рома и заглянул прямо в глаза наставнику.

— Да, сосунков много развелось. Припали к персям матушки-земли. Не оторвешь. Ты-то с чем пожаловал, почвенник, земля тебя не носи.

— Я с чем? Я с жаждой, — нашелся Рома.

— Жажда тут у всех — не нарадуешься. Меня инструмент твой интересует.

— Вы, Платон Азарович, зря так думаете. Я нормальный, у меня и жена есть, — отойдя на один шаг от наставника, сказал ученик.

— Жену для совала прибереги. А мне изволь сосало предъявить. Не за красивые же брови тебя в адельфы кооптировали.

— Сосало? — переспросил Рома и поджал губы, словно скрывая свою щербатость.

Платон решительно двинулся к Роме. Тот прижался к подоконнику.

— Рот открой, — резко сказал он ученику. — Быстро, а то Ширяйло приставлю.

Рома открыл рот, сильно, до белизны прижимая верхнюю губу к зубам. Платон решительно, как заправский дантист, взял в левую руку затылок подопечного, а двумя пальцами правой отодрал от зубов поджатую губу. Заглянув внутрь, он сказал «у-у», что означало высшую степень удивления отвыкшего от этого чувства наставника. Вернув губу на место, Платон посмотрел прямо в стеклянные Ромины глаза и сказал уже членораздельно:

— Плюс двенадцать. Потрясающе.

— Что, меня не примут? — то ли с испугом, а может, и с тонкой издевкой спросил Рома.

— Ты что, правда, не знаешь, — удивился Платон. — Смотри, — сказал он, берясь за свою верхнюю губу.

— Ой, как у меня! — кажется, искренне воскликнул будущий сосун-адельфос.

— Плюс десять, и это считалось максимумом до… до тебя, — признался Платон, не скрывая учительской зависти к более молодому и талантливому ученику.

— А я уже думал, к кому бы мне обратиться, чтобы рубцы эти рудиментарные удалить.

— Какие рубцы, идиот? Это колонии экстракорпоральных пиноцитов [54] — внешнее, но не единственное проявление избранничества.

— Вот и я думал, на что это похоже. На пиноциты, оказывается, — задумчиво произнес неофит 12-го дана и опять поставил Платона в затруднительное положение: так реагирует либо полный профан — с нескрываемым удивлением, либо очень осведомленный — со скрытой издевкой.

— Все-таки пиноциты — это лучше, чем хвост, — произнес он тестирующую фразу.