— Готов? — спросил посыльный.

Борис почувствовал, как по телу побежали давно забытые сладкие мурашки. Он почему-то вспомнил пионерское детство: лагерь, песчаная, разлинованная битым кирпичом площадка, утренний бриз, крик чаек, срывающийся голос — это его, председателя совета дружины, рапорт старшему пионервожатому. И всегда неожиданно разрезающий воздух онтологический приказ вечности:

— Будь готов! — по-русски и без акцента торжественно произнес странный гость.

— Всегда готов! — ответил посыльному Борис.

Тот, не ожидая такого энтузиазма, удовлетворенно хмыкнул и раскрыл саквояж.

Платон прошел к столу, взял сверток с инструментами, вернулся и перед тем, как развязать его, все же задал не положенный ритуалом вопрос:

— Зовет?

— Зовет, — ответил регистратор, как показалось Борису, не подобающе буднично.

— Но почему меня? Меня же вычеркнули, точнее… сняли, — боясь обнаружить волнение, он говорил сквозь зубы и делал длинные паузы между словами, — ведь Бориса для Нее уже не существует?

— Но он хочет вернуться, — доставая алую подушечку и горчичного цвета сверток, сказал провожатый с таким видом, будто речь шла о его собственных желаниях, — к тому же кворум сейчас — большая проблема — ведь на прошлых купаниях один братец сверх плана выбыл.

— Хочет, — как-то виновато согласился Платон, словно извиняясь за проснувшегося в нем бывшего брата Бориса.

Больше они не разговаривали. С одной стороны, это не поощрялось Уставом, с другой — говорить им было решительно не о чем.

Процедура приглашения предполагалась недолгой, побеспокоить их в это время никто не мог, но Платон, приказав Аристарху идти к ланчу, все же закрыл дверь и приступил к уставным обязанностям.

Первым делом он зажег спиртовку, сделанную в виде сидящей на коленях женщины с чашей на голове. Когда пламя немного разгорелось, он развернул свой сверток, извлек оттуда все отобранные им ранее вещицы: пентаграмму на длинной ручке — ее он сразу же поместил над огнем; перстень с вензелем — надел на указательный палец; остальное пока просто выложил на аккуратно расправленную салфетку с колоннами. Посыльный, со своей стороны, также прислонил к огненной чаше увенчанную эмблемой палочку. На его знаке было изображено нечто похожее на домик: квадрат с символической дверцей в углу и перевернутая, плоской стороной вверх, крыша в виде полукруга.

Борис раскрыл пирамидку, взял трезубую вилку в правую руку, левой обнажил грудь со стороны сердца и центральным лепестком серебряной лилии проткнул кожу чуть повыше соска. Пока он собирал выступавшую кровь крохотной клизмочкой, посыльный развернул свиток, в верхней части которого располагалась сложная композиция, образованная истекающим кровью пеликаном с птенцами, с одной стороны, плачущей у сломанной колонны девушки — с другой, и вылетающей за верхний обрез из нарисованного огня странной, похожей на курицу птицы. Оккультную композицию пергамента дополняли старик с косой, череп с костями и прочий символический вздор книжного масонства. Ниже этой безвкусной гравюры шел аккуратно, но вычурно написанный текст, ниже — куча оттисков и пустой квадрат с латинским пояснением наверху, в котором можно было усмотреть и подпись «Signatura», и гимн природе «Sig Natura [39] ».

Собрав выступившую кровь, Борис позволил нескольким каплям упасть на салфетку, а все, что было в груше, он выдавил в углубление Пентагона. Кровь, все еще красная, покрыла тонкие лучи звезды — и он радостно, точно наркоман, улыбнулся образовавшемуся озерцу правильной формы. Обмакнув простое стальное перо в импровизированную чернильницу, Платон размашисто расписался: вначале в пергаментном свитке личного уведомления, затем еще в одном, очень старом, потому и развернутом посыльным с предельной осторожностью — свитке непреложных свидетельств, где были только ряды бурых, выцветших росчерков.

Свиток с подписями посыльный упрятал на груди, затем вытащил из огня свой значок и, опробовав температуру металла на пергаменте, мгновенно испустившем характерный запах паленой кожи, решительно ткнул своим домиком в крошечную ранку на груди вновь обретенного брата.

Борис поморщился, резко выдохнул, но стон удержал. Посыльный повернулся к нему спиной, скинул штаны и забросил полы пиджака на спину, обнажая белые ягодицы. Борис успел насчитать около шестнадцати звездочек, примерно поровну на каждой половинке, медлить становилось неприличным — он вынул из огня свою пылающую жаром пентаграмму и с удовольствием впечатал ее в свободное от клейм место. Регистратор не шелохнулся.

Вдохнув сладковатый дым, он вяло отметил, что посыльного скоро спишут — мест для подписей на его афедроне [40] практически не оставалось.

Курьер надел штаны и достал из саквояжа толстую книжицу. Платон вопросительно посмотрел на его застывшую в ожидании физиономию. Тот показал на чернильницу и хлопнул глазами, как ждущий подачки официант. Борис опять не понял.

— Адельфос адельфо, — шепотом произнес посыльный.

Теперь он вспомнил. Это было сверхуставное действие. Поощрительное, можно сказать, бонус в персональную книгу регистратора. Требовалась его личная сигилла [41] .