— Она и есть, херня. — Платон поднял глаза на горделиво задравшего подбородок Ромку, который, судя по виду, нисколько не сомневался в том, что поймал на базаре самого мистагога. — Просто ты, жертва марксизма-ленинизма, ее не прорубаешь. Вот учил бы ты сызмальства закон Божжий вместо истории Партии, знал бы, что Богг один, но в трех равноипостасных ликах… — И Платон, упреждая вопрос ученика, поднял вверх палец. — Потому на мелкий развод, как поделиться надвое, оставшись одним, сейчас бы не велся. Сказано, храня единство, сделался двумя, — верь. Усекаешь?

— Усекаю, Платон Азарович, — согласился Ромка сквозь зубы.

— Ну а раз это усекаешь, то и в остальное вопьешься, правда, сосуленок? — с излишней, насторожившей Романа сосальностью, произнес мистагог и нежно потрепал его за верхнюю губу.

— Ну это, Азарыч, может, хватит. У меня и без вашего трепа мозоль уже там.

— Ладно, это я так, в качестве пролога перед главным лаганием, — успокоил недососка Платон, думая, как эффективнее впихнуть в подопечного корневой миф Братства.

А задуматься Платону Онилину было над чем. Главная история Братства, одна из не видимых глазом Драгоценностей Лона, выходила за рамки человеческого разумения. Да что там человеческого. Не всякий гельмант был способен понять ее. Зазубрив как молитву рефрен «неисповедимы пути Господни», мало кто из обращавших взоры к Нему осознавал все значение этого литургического штампа. А понять баланс Дающей меж берегов двух истин — мало воли и разума, для этого нужно самому вырваться за пределы эго, будь оно лоховское, сосальское или еще какое. И слиться с первоисточником, который в данном контексте напрямую совпадает с тем анекдотическим эвфемизмом, на который рекомендует отправиться грубый профан. Только оттуда, с позиции «на», можно наблюдать всю драму раскрытия Богга в проявленной реальности, драму, которая будет раз от разу повторяться в так называемой человеческой истории.

— Короче, Сет хоть и извилист был умом, но бабьего коварства не учел, не зная истины, что бабы в случае беды — противнику бедовей самых страшных бед. Клич кинула Исида полям, лесам и рекам, всем жителям Земли, наядам и дриадам, гномам и ундинам, серафимам-херувимам, сильфидам, саламандрам и русалкам [193] всем — Озаровы куски собрать велела. И что, ты думаешь, собрали?

— Ну я, того, — рассеянно мямлил Ромка, явно озадаченный не сюжетом корневого мифа, а очередными неологизмами в речи наставника, — я вот мож пропустил чего на чурфаке, не догоняю… вот лагание — это что, типо лажи?

Платон посмотрел на сидящую перед ним жертву образованщины с сочувственной ненавистью. Это как же нужно извернуться, чтобы с чурфака выпуститься и лаганья не знать!

— Лагание — есть проникновенное… да, именно так, про-ник-новенное и вместе с тем логическое изложение основ Братства, — пояснил он.

— А облажаться — это значит все как надо изложить? — маскировал вопросительным спамом недопустимые пробелы в теорминимуме кандидат в сосунки.

— Нет, облажаться — это наделать в штаны перед Советом! — Платон снова заскрипел зубами от своего бессилия перед вопиющим невежеством кандидата. — Так собрали Озара или нет, я тебя спрашиваю?

— Ну не знаю я за вашего Озара, дядь Борь, не видите разве. Чего время терять. Вы уж давайте, лагайте, как собирались, — попытался успокоить наставника ученик.

— Ну, лагать так лагать, — согласился Платон. — Тринадцать кусков Озаровых. Да, собрали, отчего ж не собрать. Вот только хера опять не видать!.. Дать! Дать! — хрипел Платон, плотно сцепив зубы.

— Опять он? — посочувствовал Деримович.

— Он! Он! Он! Наш веселый почтальон! — из последних сил боролся с червем Онилин… — Он! — выдохнув последнее «он» практически без истерики, Платон обшарил языком рот и вернулся к повествованию. — А кусков, как ты помнишь, было четырнадцать. Все нашли, кроме початка Озарова. Сколько ни искали хер его, так и не нашли. Оно понятно, как его найдешь, коль Сет не расставался с ним. Сестрице бы на терки пехоту с утюгами подогнать, а хотя бы и ментов с валенком, но то ли у нее полный бескрышняк был, то ли она в понятиях рамсила, презумпцию блюла — короче, не прессанула она Сета [194] . А сама, понятное дело, почти на высадке: что толку парня оживлять, когда ему ни дать… — Платон остановился и, прикрыв веки, на кого-то зашипел, потом клацнул зубами и продолжил регистром ниже, — без морковки, сам понимаешь, не любовь, а одна прелюдия.

Произнеся последнее слово, Платон задумался. «Прелюдия… прелюдия», — повторял он про себя, смакуя неожиданно открытую двойственность этого чарующего слух слова, в которое можно было упаковать всю космогонию Братства: прелюдия — и то, что до Игры, и все, что до играющих — людей.

— Да, расклад говняный, — вставил свою семечку Деримович, — ни рыбку съесть, ни на хер сесть.

— Ну, недососль, просекаешь! — обрадовался Платон, — точней не скажешь. Сет тоже, ясно, на измене — такую кралю силой не сломать. Но у братца нашего Сета, недаром его Тифоном назвали, стропила тож не набекрень лежали. Давай, говорит он Исиде, я папку попрошу, чтоб свой первоисточник одолжил. Ну, типо, кровь одна…