Саша оглянулся: бежит ли за ним Женя?

Но Женя бежала впереди него.

«Она же выскочила первой», — подумал он.

Он слышал голоса Павловского и Юкова. Они гудели над головой. Кричал что-то Фоменко. А Сергей Иванович стоял на холме и показывал на Сашу рукой.

Саша бежал легко, быстро, радостно. Он чувствовал себя невесомым, неуязвимым, бессмертным…

Но это было когда-то давно.

Потом было лето. Цвели цветы. Кружился над цветком мохнатый шмель.

Саша и Женя шли по лесу, взявшись за руки.

— Куда ты меня ведешь? — спрашивала Женя. На ней было легкое, прозрачное платье и сама она, длинноногая, стройная, казалась легкой и прозрачной.

— Узнаешь, — отвечал Саша. — Я давно хотел показать тебе одно место. Там я закончил путь на войне.

— Война, — вздохнула Женя, — как давно это было! Я была совсем маленькой! А теперь я старушка.

— Ты прекрасна! — сказал Саша.

— Да, я прекрасна, потому что я — одна такая на этом свете. И потому я прекрасна.

— Другой, на тебя похожей, нет.

— Я давно это знала.

— Красота делает женщину гордой.

— Это чудесно!

— И изменчивой…

— Это еще чудесней!

— Измена и красота — разные вещи. Я ушел с твердым убеждением, что это так.

— Но жизнь не прекратила свое течение. Жизнь подсказала новые решения.

— Измена есть измена, а красота есть красота! — сказал Саша. — И пусть эти слова напишут вот здесь.

— А что это? Что это за холмик? — спросила Женя. — Здесь растут цветы и летают пчелы. Что это?

— Это могила.

— Чья могила?

— Это могила Александра Никитина.

— Саши Никитина? Саши?

— Да, это я здесь лежу. Я убит осенью тысяча девятьсот сорок первого года.

— Как давно это было!

— Но я помню те дни так же хорошо, как будто это было вчера.

— Ты не знаешь, что было дальше.

— Знаю. Мы победили!

— В этом нет никакого сомнения.

— И покарали отступников.

— Да.

— Покарали Женю Румянцеву.

— Нет. Ее не было в позорных списках.

— Как удалось избежать ей расплаты?

— Она умерла высоко над землей, и глаза ее были подняты к небу.

— Ты напрасно защищаешь ее.

— Я защищаю себя.

— Предоставь эту возможность людям.

— Ты один из них, но ты ведь ошибся.

— Народ не ошибается.

— Народ поставил нам памятник.

— Где же он?

— В сердцах людей.

— В моем сердце — любовь и ненависть.

— Кого ты любишь? Кого ненавидишь?

— Я люблю Женю Румянцеву! Я ненавижу Женю Румянцеву.

— А я люблю, люблю, люблю Сашу Никитина.

— Ты — Женя Румянцева?

— Я — Женя Румянцева.

— Ты не ранена? Тебя не задела пуля?

— Нет, я живая, теплая. Дотронься до меня. Положи свои руки сюда.

— Я дотронулся. Я положил. Но я ничего не чувствую. Женя, где ты?

— Я далеко. Прощай, Саша!

— Женя, где ты? Вернись!

— Прощай, Саша! Мы не встретимся больше. Но я приду на твою могилу.

— Я не умер! Я жив!

— Ты умер, но ты еще не знаешь об этом. Прощай, Саша!

— Ты говоришь «прощай», а сидишь со мной рядом.

— Саша, Саша, Саша!..

У ног Никитина плакала Ласточка.

Саша вскочил, пошарил вокруг рукой — автомата не было!

— Любочка, ты что? В чем дело?

— Саша я, б-боюсь! Ты так страшно… кричишь… так разговариваешь во сне!

— Фу! И в самом деле… что это мне приснилось! — пробормотал Саша. — Ты давно проснулась?

— Я не спала.

— Почему?

— Не знаю… Скажи мне все-таки, Саша, что случилось с Женей?

— Жени нет, нет! — крикнул Саша. — Она изменила!

— Не может быть! Она не такая.

— Не говори мне больше о ней.

Саша вышел.

Ярко горели в небе холодные осенние звезды. В воздухе пахло морозцем. Небо на востоке светлело. Непроницаемая тишина тяжело давила на плечи.

— Светает, — сказал Саша, входя в избушку. — Надо идти. Ребята, наверное, волнуются…

Они пришли на место, когда совсем рассвело.

Не доходя до землянки, Саша остановился. Люба с тревогой взглянула на него.