— Так вот, я тебе скажу: забудь ее!

— Или Бунина. Чудесные стихи Бунина вы читали? Гумилева, может быть? Например, вот эти строки:

На полярных морях и на южных,

По зеленым изгибам зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.[34]

— Иди ты к черту, Фима! Ты слыхал, что я сказал тебе?

— А дальше еще чудеснее, не правда ли? — продолжал Кисиль.

Или бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвет пистолет,

Так что золото сыплется с кружев,

С розоватых брабантских манжет.[35]

Декламация вывела Аркадия из терпения. Он схватил Фиму за руку и угрожающе прошептал:

— Брось трепаться, тебе говорят! Если хоть раз ты пристанешь к Женьке, я расквашу тебе харю!

— Не надо! — остановившись, резко сказал Кисиль. — Не надо, молодой человек! Ваша фамилия Юков? Тот самый Юков, папаша которого посажен за мелкое воровство? Какие неприятности! Я вам сочувствую, но как человек, уважающий социалистическое имущество…

— Ах, так! — Аркадий побледнел и ударил Кисиля по шее.

Он ударил тихонько… может быть, в одну четверть силы. Честное слово, это был детский удар! Но Кисиль, должно быть, не привык к таким ударчикам. Он охнул и замертво растянулся на тротуаре.

— Точка! — резюмировал Аркадий, запоздало соображая, что дело совершенно неожиданно приняло сквернейший оборот.

К месту короткой схватки отовсюду сбегались люди.

Аркадию оставалось только одно — объявить: «Вяжите меня: я убийца!»

Град наибраннейших слов посыпался на него.

— Пощупайте пульс! Доктора! — крикнул кто-то.

В этот критический момент Фима очнулся, вскочил и, с испугом озираясь по сторонам, закричал:

— Граждане, что случилось? Не устраивайте на улице манифестаций, это вам не при Николае Кровавом! Я споткнулся, уверяю вас! Мы с моим другом рассуждали о поэзии древнего Рима…

— Мы видели, как вы споткнулись, — заметил пожилой мужчина в женской панаме, мрачно глядя на Юкова.

— Мы видели, как вы о поэзии рассуждали, — зловеще поддержала его женщина с усиками.

— Тем более, тем более! Разрешите, я спешу, у меня срочные дела, я не люблю дебошей и недоразумений! — И Фима, расталкивая толпу плечом, бежал, оставив на поле боя ошеломленного Аркадия. Издалека, из мира свободы и всяческих радостей, доносился довольный, благодушный Фимин голос: — Счастливо оставаться, Аркаша! Я приму вас в свободное время. Вы знаете часы моих приемов?

— Милиция! — возвестил народ.

— Заберите его!

— Юродивого избил!

— Проходу нет!..

— Порядочек, граждане, порядочек! Где пострадавший? Кто избивал?

Это был все он же, все он же — милиционер товарищ Фунтиков!

— А-а, — грустно протянул он, увидев Аркадия, — опять ты! Что же мне делать с тобой?

— В милицию его, что с ним разговаривать!

— Хулиган!

— Учить их надо!

— Кто таких только воспитывает?

— Порядочек, граждане! — снова проговорил Фунтиков и, оглядев собравшуюся толпу, спросил: — Свидетели есть?

— Я свидетель, — выступил вперед мужчина в панаме.

— Я тоже, — сказала женщина с усиками.

Фунтиков подозрительно оглядел их, вздохнул.

— Ну что мне с тобой делать? — повернулся он к Аркадию.

— Как что? В милицию! — закричала панама.

— Акт! — добавили усики.

— Порядочек, — неодобрительно покосился на них Фунтиков. — Пройдемте, граждане.

— Прошу прощения, — вмешался мужчина с портфелем. — Может быть, этот молодой человек и ударил того самого… Кисиля, как все зовут его. Но ведь этот самый Кисиль отрицает факт. Он уверяет, что сам споткнулся, я слышал собственными ушами. К тому же он скрылся. Это тоже кое о чем говорит.

— Виноват, вот и скрылся, — пробормотал Аркадий.

— Это верно? — обрадовался милиционер. — Граждане, вы можете подтвердить слова этого гражданина?

— Верно! Так он и говорил! Видно, сам виноват!

— Ну, тогда вы свободны, граждане, — обратился Фунтиков к свидетелям. — Можете использовать свое время по собственному усмотрению. Нарушителем займусь я сам. Я знаю этого молодого человека и сейчас пройду с ним в школу. Дирекция проведет по отношению к нему соответствующую воспитательную работу. Прошу не нарушать уличного движения! Вопросы есть?