— Даже свободу? Могу ли я выбрать ее?

Нет, это нельзя.

Пытается меня проверить.

Я по-прежнему молчу. Как мне объяснить ей, что никогда раньше не встречал никого, похожего на нее? Что это гораздо глубже, чем простая похоть?

Я не могу смириться с мыслью о том, чтобы отпустить ее. Не находиться поблизости, не иметь возможности прикоснуться к ней, почувствовать ее запах или услышать ровное сердцебиение.

Конечно, я схожу с ума. Как это происходит? Она вообще понимает, что делает со мной?

Для такого монстра как я, который почти не испытывает эмоций, почувствовать это…

Вот почему я знаю, что никогда не смогу отпустить Амали.

Когда я с ней, то почти чувствую себя человеком.

— Ты не можешь освободиться от меня, Амали, — шепчу я, нежно поглаживая ее щеку кончиками пальцев. — Потому что уже владеешь мной.

Она испускает медленный, дрожащий вздох.

— Ты даже сам себя не знаешь, Кайм. Не полностью. Ты думаешь, что тебе не нужны эти низменные смертные слабости? — Она качает головой. — Ты все еще без понятия об этом.

— Тогда научи меня, Амали. Покажи мне, как стать мужчиной, ради которого ты бы отказалась от своей свободы, потому что я не знаю, как быть кем-то другим.

— Нет, — возражает она, обхватывая мои пальцы своими и отводя мою руку от своего лица. — Ты должен сам это понять. Покажи мне, что ты можешь быть со мной, не сковывая меня своей волей.

Напряжение между нами немного спадает, и я почти вздыхаю с облегчением. Я? И облегчение? Только она может делать это со мной.

Амали понятия не имеет, насколько это необычно — насколько она необычна.

— Вы бросаете мне серьезный вызов, миледи.

Наполовину удивленный, я перешел на светский мидрианский — раздражающую, чрезмерно цветистую речь, которую используют во дворце. Все Вэн изучают три разных диалекта мидрийского. Проникновение и имитация являются частью нашей подготовки. В любом случае, это, наверное, единственный раз, когда я смогу им воспользоваться. Это не значит, что я могу просто одеться, как придворный лорд, и смешаться с дворянами.

Увидев мое лицо, они все просто обосрались бы.

С каких это пор я вообще пытаюсь шутить, черт возьми?

Узнав мой нелепый оборот речи, она не может удержаться от смеха. Амали определенно пробыла во дворце достаточно долго, чтобы кое-что понять о мидрианцах.

— Ты достаточно находчив, Кайм. Что-нибудь придумаешь.

— Очень хорошо. — Я усмехаюсь. Никто, кроме нее, не посмел бы так со мной разговаривать. — Тогда я буду ухаживать за тобой.

— Ухаживать за мной? Ты сошел с ума, ассасин. Немного поздновато для этого, не находишь?

— Лучше поздно, чем никогда, Амали. Мы ведь здесь, верно? И следующие полмесяца будем находится рядом, только ты и я. — Я поднимаю ее руку и подношу к своим губам, нежно целуя тыльную сторону запястья. Позволяю своим губам скользить по костяшкам ее пальчиков. Девичья кожа теплая, и у нее слабый привкус соли и земли.

Я действительно не знаю, что делаю, — до Амали никогда не интересовался соблазнением женщины — но почему-то это кажется правильным, и она реагирует правильно, смягчаясь по отношению ко мне.

— К тому времени, как я закончу с тобой, ты даже и не подумаешь о том, чтобы попытаться сбежать от меня.

— Что заставляет тебя думать, что я размышляла о побеге?

— Как и говорил, обычно я наблюдаю за людьми.

— Не будь слишком самоуверенным, — рычит она, и грубость в ее голосе заставляет меня хотеть украсть жесткий поцелуй. — Однажды ты будешь застигнут врасплох.

— Тобой? Бывало уже.

— Знаешь, если бы я не знала тебя лучше, то решила бы, что ты пытаешься казаться забавным, ассасин. Я и не подозревала, что у таких как ты может быть чувство юмора.

— Забавным? — Я насмешливо приподнимаю бровь. — Во мне нет ничего смешного. Вообще.

Это правда. Никто никогда раньше не называл меня смешным.

Смех грозит сорваться с ее губ. Она откашливается, пытаясь его проглотить.

Так намного лучше. И в этот момент ужасное напряжение между нами исчезает, и последние угольки моей человечности начинают полыхать немного ярче.

Мне приходит в голову, что это теплое, уязвимое существо, которое не сделало ничего, кроме того, что произошло из определенного племени, было бы ужасно одиноко в Серебряном дворце. Она была бы бессильна и напугана. Подумать только, что высокомерный император хотел использовать ее в качестве своей личной рабыни для удовольствий.