Стихи называли «прекрасными», «достойными», «энергическими», «дышащими силою», «дышащими божественным величием духа», а кто был испуган — «чересчур вольнодумными», «раздражением нервов», «темными», «непозволительными». Жандармам они напомнили декабристские воззвания к восстанию.

Бедная бабушка волновалась за МишЫньку и пыталась «исхитить их из обращения в публике». Из кондитерской Вольфа и Беранже, на углу Невского проспекта и набережной реки Мойки, где их в читальном зале переписывали.

Неслышным шагом, легче снега, легче времени, войдет сюда пушкинская муза, возьмет листок со стихами и так же, легче снега, легче времени, уйдет. Ее никто больше никогда не увидит: она ждала этот лермонтовский листок, чтобы отнести его Пушкину уже не в здешний мир.

Певческий мост… Певческий мост. Он — начало поэтической судьбы младшего поэта. Он и его первая царская опала, и высылка из столицы.

…В Петербурге быстро, по-зимнему, стемнело.

Лейб-гвардии корнет стоял на Мойке. Смотрел на пушкинскую квартиру. Стояло множество людей. Молчали. Было холодно, в особенности к вечеру. Сани, кареты, возки, кибитки. Дыхание лошадей дымилось белыми факелами. Верхами — жандармы: они здесь, конечно, по приказу Бенкендорфа, неизменного «политического наблюдателя за поведением поэта». И подумать только, через год в стенах бывшей квартиры Пушкина будет праздноваться свадьба дочери Бенкендорфа! А сам «Голубоглазый генерал» станет неизменным политическим наблюдателем и за поведением Лермонтова, этого гусарского офицера с «вольнодумством более чем преступным».

Вновь и вновь приезжала и отъезжала карета лейб-медика Николая Федоровича Арендта. И даже Арендт, «который видел много смертей на веку своем и на полях сражений, и на болезненных одрах, — как писал Вяземский, — отходил со слезами на глазах от постели его (Пушкина. — М. К.) и говорил, что он никогда не видел ничего подобного, такого терпения при таких страданиях».

Два скорбных январских дня.

В морозных окнах пушкинской квартиры блестели морозные звезды свечей, но все чаще их перекрывала возрастающая в квартире густота людских взволнованных теней.

Корнет Лермонтов видел сквозь январскую ночь одинокий, затухающий в январском снегу огонек — пушкинскую звезду. Из далека в далекое, из настоящего в прошлое, из прошлого в настоящее.

Вот она, самая большая звезда, «Драгоценность России».

Садовая улица, дом № 61, принадлежавший князю Шаховскому. Позднее надстроены два этажа. В доме сейчас, кроме жилых квартир, — кондитерская.

Когда мы с Викой подошли к дому, две женщины вешали на двери кондитерской замок. Повесили, закрыли, подергали замок — проверили.

Обычная кондитерская с обычными полутемными витринами. Обычный висячий замок. Обычные, уставшие к концу рабочего дня женщины.

Садовую улицу, недалеко от дома № 61, пересекает проспект Майорова, в конце которого виден шпиль Адмиралтейства. Недалеко от дома и Большая Подьяческая улица, в конце которой видны купола Исаакия. Напротив и немного наискось позже появилось здание с пожарной каланчой. Когда-то здесь были еще ветеринарный лазарет, конюшни, склад овса и сена, полицейский участок и помещение для арестованных — «съезжая». Поблизости — Сенная площадь, где прежде в трущобах обитали нищие и где играли в запрещенную игру «фортуну».

На парадных дверях дома типичная для Ленинграда эмалевая табличка «Сохраняйте тепло». Вторая эмалевая табличка, тоже характерная для Ленинграда, с нумерацией квартир, сделанная синей краской. Первый этаж прочерк: на первом этаже кондитерская. Есть еще небольшая мастерская — шьют чехлы на сиденья автомашин. Да, имеется еще будка телефона-автомата у самой арки ворот.

Кажется, перечислили все детали, кроме последней, ради которой перечислили все прежние: памятная надпись на темно-красном граните: «В этом доме жил Михаил Юрьевич Лермонтов в 1836—1837 гг. Здесь им написано стихотворение «Смерть поэта». Из темно-серого гранита — барельеф поэта.

Я вошел в парадное. Вика осталась меня ждать.

— Иди один. Не хочу расстраиваться от того, что увижу.

Темная, старая, вытоптанная, выбитая, загрязненная временем каменная лестница с тонкими, под ладонь, коваными перилами. При входе в дом и на лестничных площадках из мозаики выложены восьмиконечные с длинными острыми и короткими тупыми лучами звезды. Тоже в достаточной степени вытоптанные, выбитые. Окон нет. На самом верху стеклянная крыша-фонарь, но света она почти не пропускает. Ящики для писем и газет сорваны — стоят на полу. На том месте, где они висели, — стена черная, обгорелая.

Поднялся на второй этаж. На каменной площадке, кое-где широко растрескавшейся и смазанной недавно цементом, едва освещаемой слабой, забрызганной при последней побелке лампочкой, две двери. На правой (если стоять лицом к улице), касторового цвета, местами обтертой до белой шпаклевки, облупившейся, семь звонков на фанерке, прибитой к наличнику. Фамилии обозначены чернильным карандашом. На левой двери, затянутой темным дерматином, звонки прикреплены вразброс, фамилии написаны мелом прямо на дверях, на дерматине. Набор почерков.