— Странно, что где-то, может быть, бродит по свету пушкинское кольцо с бирюзой, — сказала Вика.

— И лермонтовское.

— И лермонтовское. Может быть, в Египте, а может быть, и в Испании.

— Ты не забыла — на дне реки Невы лежит золотая пушкинская монета…

— Как ты думаешь, а почему именно серебряную копеечку он выбрал себе как счастливую?

— Я думаю, потому что на ней был изображен всадник с копьем. Всадник вышел, чтобы победить, — так написано в древних сказаниях.

— Давай постоит у окна, — предложила Вика.

И мы подошли к нашему окну. Молчановка, кусочек старого Арбата, Никитские ворота с храмом Вознесения, Тверской бульвар и новое здание МХАТа, дом № 22, — место, где когда-то стоял дом Кологривовых. МХАТ должен создать постановку — бал у Кологривовых. Иначе быть нельзя: сюда придет Пушкин. Придет Лермонтов. Сюда приедет хрустящая от мороза счастливая карета. А в карете — Наташи.

— В голкондских алмазах, — напоминает мне Вика.

— Нет. Голкондских алмазов дожидаться не намерен, — отвечаю я вполне серьезно. — И вывезу их в бусах.

Вика смеется:

— Африканец. Аннибал.

— Всадник вышел, чтобы победить.

А приедет ли карета? Которая счастливая? Кто и за что может поручиться?..

Слуги получили приказ: никого не принимать.

Франция. Городок Сульц-ан-форе в Эльзасе. Пасмурно. Зима. Стужно, колко, провинциально тихо, безмятежно. В парке старый фамильный особняк, но который здесь называют замком: розовые ковры, штофы, вызолоченные филенки, печи из цветных изразцов на низких ножках. Копии с фресок великих итальянцев, охотничьи трофеи, фамильные портреты, фамильное серебро. Севрские и мейсенские фигуры и вазы, коллекции египетской и византийской бронзы. Хозяин замка барон, недоучившийся ученик Сен-Сирской военной школы в Париже, участник контрреволюционных отрядов герцогини Беррийской, прусский унтер-офицер, кавалергард в Петербурге по протекции сына прусского короля, прикрыв ноги лисьим одеялом, расположился у камина: в этот день он никого не принимал. Тяжелая к старости седая борода могла переменить его лицо, но не его жизнь, хотя он никогда не верил в судьбу, в предопределение, — откровенно искал успеха, карьеры, денег, учреждая кредитные банки, страховые и промышленные общества. Уже и после смерти жены пытался судиться с ее братьями в России, чтобы отсудить у них долю наследства жены, и по этому поводу обращался даже к Николаю I. В Париже, рядом с театром Елисейских полей, на улице Монтень, построил трехэтажный дом.

Сейчас барон сидел в своем замке в Эльзасе. Тоже три этажа. Камин затухал, барон не двигался. В доме — он и слуги. Жена давно умерла. Он велел не трогать ее кровать, и кровать до сих пор стоит на прежнем месте, с нее он только что снял старое лисье одеяло.

Приказ по Кавалергардскому ее величества полку о разрешении поручику, барону вступить в брак с фрейлиной двора ее величества и по сему случаю не наряжать его ни в какую должность в продолжение пятнадцати дней. Бракосочетание в Петербурге в двух церквах: по католическому обряду в церкви святой Екатерины и по православному — в Исаакиевском соборе при Адмиралтействе. Тоже было пасмурно, тоже была зима. Свидетелями расписались барон Геккерн, граф Г. А. Строганов (отец Идалии Полетики и родственник сестер Гончаровых), атташе французского посольства д’Аршиак, лейб-гвардии Гусарского полка поручик Иван Гончаров (брат невесты) и полковник Кавалергардского полка Александр Полетика. Он всех их сейчас перебирал в памяти. Жена немедленно и радостно вошла в его семью: «Я надеюсь, что муж мой так же счастлив, как и я». А его счастье с ней было полным? «В одном тебе все мое счастье, только в тебе, только в тебе…» — повторяла она ему и при этом напоминала, что пожертвовала родиной и что возврата на родину ей не будет. К чему эти досужие мысли. Жена умерла и лежит в земле этого французского городка: на могиле, как тому и полагается, большой белый каменный крест и такая же каменная плита, а в доме ее большой портрет среди всех прочих фамильных портретов.

Барон стар — ему семьдесят пять лет. Значительную часть жизни прожил вдовцом. Дети давно взрослые — они удалились в свою взрослую жизнь. Три дочери и сын. Жена ходила босая в часовню, молилась, просила даровать сына. Сын родился, но жена умерла. Всегда боялась черной лестницы — хотя потемневшими от времени были только перила — и русских снов. Петербург называла проклятым, но горничную держала русскую и до конца не оставляла греко-российской веры.

Слуга, извинившись, доложил, что к господину барону пришел мсье, похоже — русский, и никак не желает покинуть замок. Барон не успел воспрепятствовать визиту: незнакомец уже стоял в гостиной — пальто достаточно поношенное, застегнуто наглухо, шляпы не снял. В этом уже был вызов. Затухающий камин не достигал вошедшего светом, и казалось, все настоящее не достигает его. Человек был из прошлого. Барон это сразу понял, нельзя было не понять.

— Ровно пятьдесят лет тому назад вы, барон Жорж, убили поэта!

Да, сегодня был этот прошлый день. Были эти пятьдесят прошлых лет. И со дня свадьбы — тоже. Со времени церквей святой Екатерины и Исаакиевского собора. Сани, убранные красным сукном, в них веселая компания, разъезжавшая по Петербургу от особняка к особняку. Кучера во весь голос кричали, освобождали дорогу: «Пади! Пади!» Русские сани обманчивой удачи.

— Кто вы? — спросил барон вошедшего.

— Кто вы, барон? Вы были русским офицером, но вы француз с немецким акцентом. Вы, имея живого отца в Эльзасе, были усыновлены в Голландии. Вы служили и Франции, и Пруссии, и России. У вас два имени, три отечества. Вы всегда были горды собой, снабженный десятками рекомендательных писем. Когда вас рассматривали дамы, они просили дополнительные свечи, чтобы лучше вас разглядеть. И вы всегда были уверены, что стоили этих свечей.

— Кто вы? — опять спросил барон.

— Прикажите подать дополнительные свечи.

Свечи барону не нужны были — это был русский. Пришел он к Жоржу Шарлю Дантесу 29 января 1887 года. Пришел, чтобы барон понял — содеянное им не умрет и с его детьми, и с его внуками и правнуками. И с его самыми отдаленными потомками не умрет. Человек пришел как сама судьба, предопределение, как неизбежность и постоянство, которое познается только с возрастом, когда прошлое выходит из одиноких углов.

…Ветер. Метель. Мороз. Тропинка в снегу, на которой барон осторожно сходился с Пушкиным, и она, тропинка, вот сегодня, по милости этого господина, опять должна была увести барона в Россию. Опять ветер, метель, мороз. Мороз был градусов пятнадцать. А метель с каждой минутой усиливалась…

Барон не двигался. Камин затухал.

Валентина Михайловна Голод приехала по делам из Ленинграда в Москву. Пришла и к нам на проспект Калинина. Мы подвели ее к окну, чтобы она взглянула на Молчановку, на старый Арбат, на Тверской бульвар. На старопечатную букву — как назвал Москву участник Бородинской битвы, воин и писатель Федор Глинка.

— В следующий приезд сфотографирую, с вашего позволения, панораму города. Отсюда.

— Конечно.

— Отправлю парижским друзьям.