– Да, знаете ли..., - Джон Кейн почесал щеку стволом кольта и снова навел оружие на троицу.

– Добро пожаловать к нам на остров, - елейным голосом сказал повар, - аллоха!
– как здесь у нас говорят... Извините, цветочных гирлянд мы не приготовили, зато, может супчика отведаете? Очень вкусный... сам готовил...

– Что ж, очень любезно с вашей стороны, - сказал Джон Кейн.
– Не откажусь. Честно говоря, целый день не ел.

Повар засуетился, из-под брезента достал еще одну чистую тарелку (а мог бы достать и пистолет, идиот, ты этакий, хватит с ними миндальничать!), зачерпнул со дна котелка и налил до краев. Тут же был положен хлеб, аккуратно нарезанный. Звякнула о край тарелки чистая ложка, приложенная проворным поваром.

– Вот спасибо, ребята, - сказал Джон, облизывая губы, как это делала Аниту (вспомнив её, он сразу нахмурился, но голод настойчиво требовал утоления в первую очередь).
– Но, сами понимаете, мне не пристало сидеть за одним столом со всякой сволочью, так что, уж будьте добры, лягте вон там, на песочке, мордами вниз... нет-нет, не туда, в другую сторону, подальше от вашего оружия...

Худой командир, оказавшийся удивительным молчуном, и разговорчивый повар выполнили приказ - легли посреди пляжа, уткнувшись носами в песок. Кинг-Конг, как прозвал здоровяка Джон, продолжал сидеть, набычившись. Это был темнокожий метис неизвестно какой расы. С тупым выражение лица смотрел он на тарелку, приготовленную для Джона, словно ему было жалко бандитской жрачки.

– Эй, малый!
– окликнул его Джон, чтобы вывести из ступора.

Метис поднял голову на голос, точно собака, и как у собаки, увидевшей чужака, у него ощерился рот, он закричал что-то нечленораздельное или зарычал по-звериному. Поднялся во весь громадный свой рост и двинулся на Джона. Гигант расставил руки с венами, как канаты. Его мускульной упаковке позавидовал бы и Шварценеггер.

Джон Кейн судорожным движением направил на него кольт, хотел сказать: "стой!", но язык присох к гортани. Гигант придвинулся еще на шаг, и Джон выстрелил прямо в его могучую грудь. Грохот оглушил. Пуля вошла прямо в сердце, из раны хлынула кровь. Она лилась из раны толчками, чем-то похожая на кетчуп, но это была настоящая человеческая кровь, которую Джон Кейн выпустил собственноручно. Это сумасшествие: за короткое время он убивает уже второго человека!

Ему было безумно жаль этого дебила, который не понимает, что сопротивление в данном случае бессмысленно. Но гигант, к его удивлению, и не думал умирать. Он шагнул, качнулся, побледнел, но снова сделал шаг вперед. С ревом он поднял руки, чтобы схватить и разорвать врага на клочки. Джон в панике снова выстрелил. Удар пули задержал противника только на мгновение. Джон в замешательстве отступил. До него долетало затрудненное дыхание метиса. Тот был смертельно ранен, но продолжал удерживаться на ногах. Он умирал невероятно мучительно и медленно, существуя в каком-то другом, далеком от белого человека мире, где даже пуля уже бессильна причинить больший вред. Прошло, казалось, бесконечно много времени - пожалуй, секунд пять, - прежде чем он грузно осел на колени. Изо рта потекла слюна. Здоровяк вдруг как-то неимоверно одряхлел. Из жалости, чтобы тот не мучился, Джон хотел добить противника, но стрелять в голову рука не поднималась. А метис все не умирал, напротив, с огромным трудом невероятно медленно он поднялся с колен и продолжал двигаться на подгибающихся ногах, с безвольно опущенной головой. Это был какой-то кошмар. Уж не сон ли мне снится, подумал Джон и выстрелил в третий раз.

Этот выстрел оказался роковым. Все тело метиса содрогнулось от нестерпимой боли, ноги лишились последних остатков сил. Падая, он словно приподнялся: подогнувшиеся под тяжестью тела ноги и устремленные ввысь, словно в молитве, руки делали его похожим на срубленное дерево.

Он вскрикнул в последний раз. А потом повалился с глухим стуком, от которого, казалось, содрогнулась земля.

Джон Кейн стоял с дымящимся револьвером в дрожащей руке и смотрел на поверженного гиганта. Его живучесть поражала. Но теперь он был, безусловно, мертв.

Говорят, что мертвые выглядят умиротворенными. Чушь. Почти все трупы, которые Джону доводилось видеть, оставляли жуткое впечатление. И этот не был исключением. А сознание того, что он убит тобой, наполняло душу беспредельной тоской.

"Этот парень мог быть моим сыном, - подумал Джон Кейн, - и вот я убил его...". Первую свою жертву Джон ненавидел, вторую жалел. А ведь придется сражаться с остальными. Сколько их здесь?

Джон Кейн посмотрел на тех, кого он заставил лежать. Из двоих остался один. Худой сбежал, повар остался. И то, потому что со страха зарылся головой в песок, как страус. Ну вот упустил, может быть, самого опасного бандита, подумал Джон. Так всегда: злодеи умирают последними.

– Встать!
– скомандовал Джон, пиная под зад повара.

Толстомордый поднял голову. Из ушей у него высыпался песок. Увидев грозного противника с оружием в руке, он, встав на колени, поднял руки.