— А вы еще вставать не хотели и все мозги мне повынесли! — ругаюсь я на наемников.

Они не спорят, явно на лишний час дольше собирались, чем могли бы. Вот теперь придется расхлебывать веселый вечер и похмельное утро. Правда, я все же пожалел перебравших вчера мужиков и три кувшина с пивом, похожим на брагу, им купил еще вечером, до самой драки.

Купил по нормальной цене, пока корчмарь подсчитывал свою прибыль от таких щедрых гостей. Утром, привыкая с видимым трудом к солидным убыткам, он бы уже пива нам не продал ни за что.

— Теперь придется весь день удирать, пока из замка вся дружина баронская за нами не погналась. Чего смотрите, заряжайте арбалеты, немного их скачет, — командует Вертун и раздает нам машинки с болтами, — Сдадим быстро, нельзя нам останавливаться на досмотр.

Видно, что похмелившихся наемников никакая погоня особо не пугает. Наоборот, все хотят показать, что под простыми некрашеными рубахами и портами бьется сердце и прочие органы настоящих крутых мужчин.

— Это, нельзя, чтобы хоть один ушел от нас. Ксита, Фиала — на вас все, кто останется в седлах и соберется удирать, — говорю я, — Если что — лошадей тоже не жалейте!

Здесь еще принято выбивать из седел всадников, а животных беречь, такие еще благородно-романтические времена, как я понял по разговорам. Все это, конечно, не из-за отсутствующего здесь как класс гуманизма, а из-за будущей добычи, в которой лошади играют основную роль, как те же доспехи иди оружие.

Тогда нас к вечеру точно догонят, если кто-то умудриться спастись, хотя, в лесу кое-какие возможности спрятаться у нас есть. Однако, без наших подвод и лошадей жизнь сразу очень сильно поменяется в худшую сторону.

Топать с грузом своими ногами — это вам не красиво на телеге спать, пузо почесывая.

— Да, если мы так после каждого ночлега будет баронских стражников бить — далеко не уедем, — подвожу я итог и гляжу на живописно раскрашенные рожи наемников.

— Придется девок в хлеву кормить и в зал не пускать, чтобы неприятностей поменьше было, — на это не согласны уже лучницы, шумно спорящие со мной, что они тут не причем.

И держались скромно и горбились, как я сказал.

— Хватит уже воздух гонять! Я сам и все мужики красивое молодое тело одним запахом чуем, как бы вы чумазыми неряхами не прикидывались!

Они вообще с моим появлением стали такие разговорчивые, явно чувствуют слишком доброго и хорошего человека в предводителях шайки.

— Едем по-прежнему, не оборачиваемся и не спешим, как будто ничего не знаем. Их всего шестеро на конях, положим с одного разу, — прикидывает Грипзих диспозицию перед сражением.

Через пять минут всадники в железе догоняют нас, лошади под ними дышат очень тяжело, видно, что давно гонятся. Двое сразу скачут в начало обоза, чтобы остановить его, остальные растягиваются вдоль него. Раздается громкий свист Грипзиха, щелкают четыре арбалета, прямо в упор, в лица и грудь всадников, еще девки вскакивают с луками в руках и садят одну стрелу за другой.

Шнолль срубает своего противника ударом в лицо, Грипзих тоже ударом цепом сносит усидевшего в седле после болта всадника

В общем, проходит десять секунд, в седле остается только один дружинник, да и тот уже получил две стрелы, поэтому падает, ускакав всего на полсотни метров.

Я ссадил своего всадника, взрослого такого мужика с песочными усами, явно не ожидавшего такого подарка в упор.

Пустил болт точно в лицо, порадовавшись, что теперь не нужно целиться из лука зверолюдов как попало.

Да и вообще, узнав, что набедокурили в таверне проезжающие мимо простые мужики, за нами послали даже много воинов. Хватило бы и двух человек, чтобы легко привести землепашцев к покорности и повернуть караван назад…

Правда, для таких хитро замаскированных воинов и шести противников очень быстро не хватило. Совсем они нас не опасались, как обычных земляных червей.

— Так, время не теряем! Убитых на подводы, будем по пути чистить от добра! Лошадей вы вдвоем собирайте, тоже лучше отсюда увести! — включаю я командирский голос и сам тащу своего стражника.

Хорошо, что он упал совсем рядом со телегой, поэтому сразу оказывается на ней, светя болтом в переносице.

Даже с моей силушкой богатырской очень трудно перевалить растекающееся в руках тяжелое тело в кольчуге, шлеме и всяких поножах с наручнями. Закидываю еще копье убитого, которое он держал в руке и в меня целился, вроде больше в траве ничего не видно.

Меня чуть не выворачивает, когда его искаженное лицо и невидящие глаза на нем оказываются рядом со моими глазами. Нет еще глубоко укоренившийся привычки, как у остальных мужиков, чтобы с невозмутимым видом таскать убитых и мародерить их тут же.