Она не терпела долгую спячку в базовом облике, сносила ее лишь по необходимости.

Зато обожала открытые водоемы и просто ванну с пышной шапкой пены. Хотя бы такой вот, пошлой, гостинично-клубничной.

Дверь без стука распахнулась, в тесную комнату, набитую влажными клубами пара, заглянул человек. Корабелла с любопытством вытянула шею.

— А Волохи нет, — сообщила радостно.

— Вижу, сваливаю, — Дятел, насмешливо козырнув, развернулся на выход.

— Стой. Знаешь, о чем хочу попросить? — Еремия сощурила синие глаза.

Цыган нерадостно хмыкнул.

— Приказать?

От Волохи он уже стерпел очередную головомойку, и не собирался слушать дубляж в исполнении Еремии.

— Знаю. То-то и то-то, капитан говорит прыгать, я прыгаю, иначе за борт, и прочее, и прочее, и тому подобное.

— Да нет, дурашка, — фыркнула корабелла. Нашарила под водой мочалку. — Потри мне спинку, пожалуйста.

Дятел, ругнувшись себе под нос, подошел к ванной, здоровенному корыту на чугунных лапах. Но даже в нем немаленькой Еремии приходилось полусидеть, согнув ноги. Коленки над водой торчали, зябли.

— Что, с новенькими уже трепалась?

— Нет, еще нет, — корабелла довольно жмурилась, Дятел знал толк в натирании спинок, — но они мне нра-а-авятся. Особенно черненький. Я его поцелую даже.

Старпом хмыкнул, сбивая пену. Белоснежная кожа корабеллы была покрыта сложной, плотной вязью рисунка — такую одежду она накидывала на себя при людях. Листики-веточки таяли, вместо них проступала хитроумная сеть цветом в черный изумруд.

— Смотри, капитан заругает.

— Так я же корабелла, что мне сделается? — Еремия обернулась, хитро блеснула глазами.

Легко, двумя пальцами, дернула старпома за отросшую челку.

— Дурак дураком, еще и ревнивый.

— Ах ты, болячка эдакая, — цыган, возмущенно вскинувшись, ухватил большую девочку за плечи и надавил, отчего та мигом скользнула под воду, взбрыкнув ногами.

Вынырнула, отплевалась. Щедро окатила водой старпома.

Тот в долгу не остался и уже скоро они боролись, заливая все вокруг мыльной пеной. Еремия хохотала в голос, как самая обычная девчонка-переросток.

— Ох, ну ты и паршивка...

Дятел устало сел на край ванны, мокрый до самого исподнего.

Корабелла показала ему язык.

— Вся в папочку.

— Что-то я не замечал за Волохой подобного.

— Ну, ты вообще многого не замечаешь, — корабелла легла локтями на скрипнувший бортик, — Дятел, а почитаешь мне стихи?

— А за этим к Мусину. Или к Буланко.

— Он частушки только исполняет, с приседом... А Мусин, как стихов начитается, так потом весь вечер их декламирует и рыдает. Оно мне приятно, думаешь? — Еремия потерлась щекой о мозолистую ладонь человека.

Корабелле было ведомо все, что творилось под арфой. Единственное — в мысли проникать не умела.

— Как думаешь, куда мы дальше?

— На базу вернемся, полагаю. Больно важный груз, как бы кто не прознал.

— Ты про мальчиков?

— Нет, я про оларов, — фыркнул Дятел, поднимаясь, — ладно, пошел я портки сушить и Лешака нашего искать. Сам же зайти просил, что за муд... человек такой.

— Ветреный! Сер-р-рдце кра-са-ви-цы! — крикнула Еремия в широкую спину.

— Я не люблю иронии твоей! — отмахнулся Дятел и захлопнул дверь.

Корабелла, рассмеявшись, плюхнулась обратно. Остатняя вода широкой волной плеснула за край.

Вот хозяин ругаться будет... Хотя, полы здесь вроде губчатые, плещи сколь хочешь, все впитают-высушат, тем и подкормятся.

Когда вода окончательно выдохлась, Еремия с легким сожалением вылезла, тщательно растерлась суровым полотенцем. Подумав и повертевшись перед мутнообразным зеркалом, пустила по коже изящную кружевную сеть — на сегодня сойдет, да и перед кем гарцевать. Вот Волоха вернется, в тафл сыграть можно будет. Села прямо на пол, уже сухой и теплый. Губка, как она и думала.

Скрестила ноги, вытянула спину, прикрыла глаза. Воззвала.

О, если бы кто-то из тех, кого увел за собой Глашатай, оказался жив... Корабеллы — стайницы по натуре, по природе своей сбивались в прайды, под водительством вожачки, но единственный прайд, который знала Еремия, обитал в Башне.

По понятным причинам Еремия большой семье Башни не принадлежала. Ее фамилией стали Ивановы, ее сердцем — сердце капитана, Волохи. Но все же, иногда она глухо тосковала, никому про то не сказывая.