Но теперь в полных блеклой синевы глазах стояли лишь стылый ужас и отвращение.

— Ай, или таким уже не нравлюсь? — не сдержал гримасы улыбки Юга.

Человек отступил, сглотнув.

Он знал поразительно много.

Больше, чем знал он-Юга, меньше, чем знал он-Третий.

Но и этого хватило, чтобы подобрать, вытащить танец — словно отмычку.

Ключ.

Дверь исчезла, оставив после себя голую раму. Полотно растворилось, будто никогда его и не было.

— Ну, понеслась по кочкам. Выпускай манкуртов,— приказал Гаер помощнику, следя за происходящим на экране ихора и катая в ладонях яблочную ягоду, пахнущую горячо, как само сердце лета. — Пусть загонят его в угол.

— Прикажете стрелять?

Гаер со смаком отожрал сразу половину плода, забрызгав панель розовым соком. Отрицательно мотнул башкой. Кивнул.

— Не на поражение, — прочавкал, деликатно утираясь отчетом.

Башня лгала ему, подсовывала новые и новые коридоры, залитые мертвым светом, гладкие, без окон и дверей. Бесконечные, как его волосы. Юга не понимал, куда бежать, сворачивал наугад, падал, а потом едва успел отшатнуться, когда впереди показалась группа людей. Скупые движения, и глаза в одну сторону — они увидели его, у них было оружие.

Юга метнулся за угол, и серебристая пчела задела его на излете, отметилась красным росчерком на плече.

Третий втянул воздух через зубы и опять побежал.

— Стреляют, арматор. — Взволнованно доложил Эдельвейс. — Зацепили.

— Отличненько. Надо вываживать.

Его определенно загоняли в угол. К первой группе присоединилась вторая, они не давали ему отдохнуть, отдышаться, подумать.

Только не обратно, твердо решил Юга, вжимаясь в стену. Сердце колотилось, как птица в аквариуме, от боли немели руки. Только не в ту комнату. Лучше сдохнуть. Он был готов принять и такой вид свободы.

Но сначала утащить за собой как можно больше ублюдков.

— Ну же,— арматор подался вперед, нетерпеливо оскалился,— ну же. Станцуй для папочки.

— Арматор,— в голосе Эдельвейса мелькнуло напряженное удивление,— свет слабеет, аппаратура…

Арматор поднял руку.

Юга задыхался. Темно было в голове, на сердце, а когда он приник к стене — прилип хребтом, волосами — тьма расплескалась и перед глазами. Прокатилась по коридору, точно волна, слизывая свет.

Юга дернул головой. Сглотнул тошноту. Как когда-то давно он узнал Второго, так теперь узнавал эти барабаны — сперва думал, что кровь в ушах шумит, как в абалоне, но уже разбирал мелодию.

Танец.

Повел рукой, скидывая онемение, точно створчатые браслеты. Добавил вторую руку, бросил тело в сторону.

Гаер рывком притянул к себе истрепанный блокнот Витрувия, распахнул, пошел искать глазами. Первое сложение движений, увертюра к основной массе композиции.

Башня вернула ему эти записки сумасшедшего — но ровно тогда, когда посчитала нужным.

— Что ты покажешь мне, что, — пробормотал Гаер, листая хрупкие как сухие пленки листы, — Провал станцуешь? Перевернутый Мост? Ржавую Кровь?

Свет уходил, длинные волосы выбирали его искры, гасили собой. Манкурты рассредоточились, подчиняясь воле арматора. Поймать опытный образец, доставить обратно — чего сложного, если опыт и сила, если Башня на их стороне, если оружие верное Статуту, стайное, сопряженной валентности, дружное.

Ведущий манкурт вскинул руку, сжал кулак, без слов веля расчету остановиться.

Тварь подопытная не пряталась и не бежала больше.

Стояла, привалившись к стене. Будто ждала своих преследователей.

Рассредоточились, и вторая группа вышла с другой стороны коридора, забирая добычу в клещи.

И тут Третий повернул голову и посмотрел прямо в глаза старшему. Качнулся, переступил шатко, словно ловя равновесие на жердочке, повел руками, концами пальцев чертя по стене, и та вспыхнула чернотой…

Манкурт вскинул к плечу оружие.

Гаер смотрел, забыв про шпаргалочника Витрувия. Молчал Эдельвейс, арматор слышал в коммуникаторе его дыхание — сдержанное, испуганное, как у ребенка, прячущегося от грозы под кроватью.

Затылок взмок от пота.

Третий танцевал.

Его не учили этому, не говорили что так можно. Он действовал интуитивно. Загнанный в угол, одуревший от боли, отбивался своим естественным оружием.