Нил и Лин уставились сначала на Горбача, а потом — друг на друга. Музыкант выпрямился, свел лопатки.

— Он не принадлежит мне, и он не вещь. — Сказал громче, чем следовало, чтобы не позволить голосу дрожать заячьим хвостом. — Поэтому согласиться не могу.

— В таком случае вы уйдете ни с чем, — улыбка Горбача сделалась акульей.

— Я уйду, мать вашу, с чистой совестью, — с бессильной злостью выплюнул Нил, с хрустом сжимая кулаки, — не так часто я могу позволить себе такую роскошь.

Сказал — и за рукав рванул детеныша лила к себе. Рука Горбача соскользнула, со всех сторон уставились любопытные зрачки револьверов. Князь едва заметно качнул головой и охрана расступилась.

— Браво, мой мальчик! — умилился Горбач.— Такая честность заслуживает награды. Знаешь что, пожалуй, я отпущу вас обоих.

— Взамен на?..— сощурился Нил.

— О, чистая формальность. Долг.

— Долг, — нехотя вздохнул Нил.

***

Уже на корабелле — взволнованной долгой отлучкой пассажиров Серебрянке по молчаливому уговору не рассказали о встрече с Орханом — Нил отважился спросить.

— Как плечо, хвостатый?

— Не больно, — сказал Первый.

Поднял на музыканта глаза.

Нил не выдержал и отвернулся.

***

— Здравствуй, Гаер.

— Здорово, старая каракатица. Чего надобно, я занят по самые гланды.

— У твоего брата красивые глаза, Гаер.

Рыжий откинулся в кресле. Горбач с удовлетворением отметил, как удивительна и непривычна арматору бледность. Даже веснушки погасли.

— Говори.

14.

— Когда корабеллы соберем, от Третьего избавляемся, — хмуро сказал Волоха старпому. — И пастуха тоже в отбой. Пусть идут, оба.

Дятел крякнул. Пригладил хвост револьвера.

— С чего так просто-запросто? Айда на Хом Бархата продадим? Или на органы, тоже ладно будет... А волосы пожертвуем в цирюльню... а перед этим дашь мне его денька два погонять, раз уж все равно сливаем. Застоялся я...

— У него в мозгах Гаер ковырялся. Не знаю, что установил, но мне не улыбается и дальше таскать при себе или шпиона, или убийцу. Или два в одном. Шампунь-кондиционер.

— Скорее, двойное проникновение,— ухмыльнулся цыган. — Тогда давай шлепнем ублюдка?

— Чтобы Второй на алаверды шлепнул нас?

— Кишка тонка.

— Не скажи. — Русый потер лицо ладонями, и Дятел наметанным глазом разглядел ужалы стимуляторов под локтями. — Триггеры, они у всех разные. В общем, что бы Гаер ни замыслил, наше дело свою выгоду поиметь. Берем корабеллы в охапку и сваливаем, а эти двое пусть как хотят.

Дятел хмыкнул. Волоха скосил зеленый глаз на цыгана.

— Что?

— Да все смотрю, как ты промежду двух огней бьешься. Между Лесом и Лутом.

— Пустой разговор, — Волоха отвернулся.

— Думаешь от Лутовой ревности корабеллами откупиться? — Дятел оскалился всей пастью. — Он тебя не выпустит, и знаешь почему?

— И почему же? — русый развернулся с рычанием.

Стимуляторы всегда на него так действовали, обычно спокойный Волоха вмиг перекидывался в рысь.

— Потому что куда бы ты ни пошел, в себе его всюду носить будешь. Вот здесь, — ткнул русого в грудь, — и вот здесь.

И щелкнул по лбу.

Волоха в миг завернул тому локоть, ткнул лбом в переборку. Зашипел, оголив клыки:

— Руки не распускай, цыганва! Сам решу, куда идти и что делать.

Старпом проговорил со смешком:

— Бесишься, гаджо. Пеной плюешься, потому что я прав. Скажешь, нет?

Волоха молчал. На загривке, мнилось, шерсть дыбом встала. Никто не умел вывести его из себя, никто, кроме хитроглазого цыгана. Дятел знал его слишком хорошо, иногда — лучше, чем самого себя. Врать ему было бессмысленно, все равно разгадает.

Горан.

Никто из них об это не просил; хоть и росли вместе, и прошли через многое рука об руку, про горан до поры и слыхом не слыхивали. Случилось, как природы явление, повязало крепче парных армлетов. Дятел думал, им еще повезло. Его гораном был тот, за кого он убить мог, умереть готов был, а не вовсе чужой человек. Горан полнее раскрывал себя в сражении, когда — плечо к плечу — валентность оружия суммировалась, возрастая многократно; и в быту, послесловии, когда — в сплетении — быстрее раны затворялись, скорее силы возвращались.