— И что я буду делать с тремя чемоданами иностранной валюты?

Директор завода, краем уха прислушивающийся к разговору, но вежливо делающий вид, будто ничего не слышит, вдруг встрепенулся, черкнул пару строчек, и положил листочек перед Самариным.

Андрей Михайлович хмыкнул и бросил в трубку:

— Пусть везёт свои чемоданы. Да, во вторник с утра буду ждать.

Полководец левой руки князь Изборский Иван Евграфович Еропка вызвал Маментия Бартоша точно в Крещенский сочельник, когда десяток собрался ради светлого праздника отправиться в гости к татарам сотника Карима. Как-то сдружились за прошедшую пару месяцев, и уже не было разницы что праздновать, лишь бы было с чем. У дружинников имелось кое-что в заначке, а татары пообещали обеспечить достойную закуску, что в их понимании означало только одно — запечённое на углях мясо. И вот неожиданный вызов, который не сулил ничего хорошего.

Ага, было уже такое. Подняли посреди ночи, поставили задачу, и отправляйся, мил друг Маментий, в мороз и метель. Десяток для особых поручений… спору нет, оно и почётно и денежно, так как в военное время оклад вдвое выше мирного у всех, а у них вообще втрое. Зато и спрос впятеро, а поручения такие, что можно смело сотню отправлять, и не прогадаешь. Но идёт один их десяток.

Как сказал недавно князь Изборский:

— Незаменимых людей у нас нет, господин десятник, но мы не отчаиваемся и усердно их ищем. А если повезёт, то и находим.

В ночь перед праздником Смоленск оживлённее чем днём. Люди спешат на всеношную, к водосвятию, а самые грешные готовятся искупаться в вырубленной в Днепре иордани. В лютый мороз, когда вороны на лету дохнут… бр-р-р! Уж лучше жить безгрешно, чем добровольно лезть в стылую, хоть и освящённую воду. А ещё лучше пойти в государеву военную службу, где почти любые грехи смываются в первом же бою. Не все, понятное дело, но многие.

Князю Изборскому некогда праздновать. Он бы и рад сходить с крестным ходом на водосвятие, накатить на грудь хлебного вина, присланного в подарок самим Андреем Михайловичем Самариным, да завалиться потом к непотребным… хм… ну да дело житейское, можно бы и завалиться, если бы не заботы. Они, проклятые, не дают ни сна, ни покоя, заставляя в Крещенский сочельник сидеть за столом и пялиться в карту красными от усталости глазами. Да ещё гонцы постоянно прибывают с новостями одна другой гаже. Какой тут в кобылью трещину праздник?

Давеча аглицкого немца привели пойманного. Дескать, заявился сей доблестный лыцарь ажно в настоящий Крестовый поход с целью защитить поляков от нашествия диких московитов, тартарами именуемых. Географию, мудак, небось по трудам Геродота изучал. Вот где Смоленск и где та Польша?

Много их, таких географов понабежало. Дальние дозоры до ста тысяч насчитывают, и даже если привирают по обыкновению, то общая численность противника никак не меньше двадцати тысяч. И это пока не все собрались! А у него, у полководца левой руки государевой службы, всего два с половиной полка, чуток союзной татарской конницы, да Смоленский городовой полк, что полком является лишь по названию, московского войскового устроения не знает, и годится лишь на стенах стоять, отгоняя от города ленивых шишей да татей. Против иных они… не то, что не сдюжат, а поляжет их как бы не половина, а за такое государь-кесарь не пожалует. Вроде бы малец совсем, в отроческие годы не вошедший, но мнение своё имеет, и рука твёрдая. Особенно правая, что зовётся боярыней Полиной Дмитриевной Морозовой.

— Господин полководец левой руки государевой военной службы, десятник для особых поручений Маментий Бартош по твоему зову прибыл! — после доклада Маментий попытался щёлкнуть каблуками сапог, что с недавних пор считалось изрядным молодечеством, только вот в валенках сделать это не получилось.

И вообще десятник имел не слишком воинственный вид — кроме упомянутых сапог имелся овчинный полушубок, ватные штаны, под полушубком ватная же телогрейка, на голове шапка из диковинного заморского зверя, в бумагах именуемого искусственным чебурашкой, да поверх всего этого балахон из белёного полотна. В сугробе спать можно — не только не замёрзнешь, но и не заметит никто.

И нету грозного блеска брони, нет шелома стального. Задачи у десятка для особых поручений такие, что брони только мешают. Оно, конечно, не так красиво, но… Как говорит Митька Одоевский: — «Мы себя на бабах покажем!»

— Явился, значит, — князь Изборский указал Маментию на лавку. — Садись и смотри. Что видишь?

Палец Ивана Евграфовича ткнулся в извилистую синюю полоску, и Бартош, в учебной дружине немного научившийся читать карты, уверенно ответил:

— Это Днепр.

— Правильно, — кивнул князь. — И по льду этого чёртова Днепра в нашу сторону прёт немалое войско. Неторопливо, как вошь по дохлому ляху, но прёт, по шесть-семь вёрст в день делая. Так-то благородные лыцари зимами воевать не особо желают, а ежели приходится, то делают это со всевозможными удобствами, начиная от личных поваров до особо обласканных скоморошьих шаек, актёрами прозываемых. Шатры, брадобреи, носильщики ночного горшка… Понятное дело, что в основной части это войско из лыцарской голожопой голытьбы, что последние портки в кабаке заложила, но есть и те, про кого говорю. Они командуют, они и скорость задают. Поэтому, господин десятник, у тебя достаточно времени, чтобы встретить крестоносцев задолго до Смоленска и проводить до города по своему обычаю. Дракона ручного прихвати обязательно.

— Он Влад.

— Знаю-знаю, Влад Басараб по прозвищу Дракул, доставшемуся ему от отца. А ты знаешь, кстати, как лично тебя мадьяры прозвали?

— Да какое мне дело до глупых угорцев? — поморщился Маментий, которому очень не понравилось полученное прозвище.

Колосажатель… и посадил-то всего шестерых, но честь по чести, строго по приговору суда, в коем и был главным судьёй. И какая же сука попусту языком треплет? Вот Влад Басараб вообще собственноручно из одиннадцати венгров огородные пугала сделал, и ничего, как был Драконом, по-ихнему Дракулой, так им и остался. Почётное и даже благозвучное прозвище, куда как получше какого-то там Колосажателя. А ему, кстати, больше бы подошло. Но нет в жизни справедливости.