— Воюем, — пожал плечами Бартош. — Всё как всегда.

— Понятно. Наши сейчас на стрельбище, — младший полковник с завистью поглядел на ППШ-2 за плечами дружинников. — Новые пищали недавно поступили, вот и осваиваем. А вы занимайте хоромину «Аз» на третьем поверхе, как раз всем десятком поместитесь. Насчёт питания я сейчас распоряжусь, но если захочется разнообразия, то можете закупить в полковой харчевне.

— А баня? — Маментий почесал отбитую седлом задницу.

— У нас душевые из Беловодья! — с гордостью ответил младший полковник. — Я сам всё покажу и научу!

— А что, мудрёнее чем стрельба из пищали?

— Нет, но… Да вы сейчас сами всё увидите.

Впрочем, в этих душевых кроме названия не было ничего необычного — сюда поворачиваешь для горячей воды, сюда повернул — холодная потекла. Чтобы в этом не разобраться, нужно быть совсем уж на голову скорбным. Видимо в полку такие и служили, потому что младший полковник от душевых перешёл к правилам пользования тёплым нужником с особыми чашами. Маментий ещё подумал, что за такое название чаши устроителю нужников неплохо бы разбить рыло ногами. Особыми могут быть только войска особого назначения, а не сральни, пусть даже они и тёплые.

Зато Митька Одоевский с самым умным видом кивал, поддакивал в нужных местах, и задавал вопросы:

— Стало быть, господин младший полковник, старые онучки туда бросать не следует? И сапог прохудившийся, что в починку уже не берут, тоже нельзя? А блевать с перепою туда с какого чина можно?

— Э-э-э… — младший полковник подозревал насмешку, но Одоевский имел вид любознательный и заинтересованный, как у барана перед новыми воротами.

— Тут вообще ничего делать нельзя, кроме как использовать по прямому назначению! Понятно ли объясняю, господа дружинники?

Митька кивнул и собрался задать очередной вопрос, но тут прибежал дежурный дружинник и всё испортил:

— Там Маментия Бартоша спрашивают! Или кого другого из его десятка! Бочонок мёду стоялого привезли, отдать хотят лично в руки.

— Экие затейники, — хмыкнул младший полковник. — Где же я возьму того самого Маментия?

Одоевский хрюкнул, прикрываясь ладонью одной руки, а другой указал на десятника:

— Зачем его где-то брать, если вот он здесь?

— Кто?

— Да Маментий Бартош же!

— Не может быть!

Митька пожал плечами, подивившись странному поведению младшего полковника, и убежал вместе с дежурным за медовухой. А упомянутый младший полковник вдруг сделался на диво косноязычен, краснел, бледнел и потел попеременно, и в конце концов смылся под благовидным предлогом.

— Да и хрен с ним, — решили дружинники, а Иван Аксаков даже скрутил дулю ему в спину. — Кто нынче будет нашим виночерпием? Наливай по единой перед помывкой!

Часа через четыре выпили только по третьей чарке. Как-то не веселила медовуха после непонятного поведения местного младшего полковника, а где-то в нижней части спины зудело предчувствие грядущих неприятностей, ибо ничем иным подозрительная известность десятка особого назначения закончиться не могла. Дружинники не знали за собой особых подвигов и свершений, после которых молва расходится по всему свету, однако и не начудили ничего такого, чтобы каждый встречный показывал пальцем и гнусно ухмылялся. Тут до ухмылок дело пока не дошло, но… Но что-то всё это обозначает?

— Не пьётся, — Иван Аксаков отставил чарку и оценивающим взглядом окинул разнообразие закусок на столе. Как настоящий татарин, он всегда был в походе, где снимались ограничения на копчёный в ольховом дыму кабаний окорок. — Честно говоря, я ждал чего-то более домашнего и уютного.

— Кумыса с варёной бараниной? — подначил Иван Патрикеев. — Нужно было в кружале спросить.

— Нет, отмахнулся татарин, и прислушался к шуму, что донёсся откуда-то снизу. — Я в детстве дома с братьями дрался постоянно, так что… Вроде бы московская пехота со стрельбища заявилась?

— Ага, — кивнул Ряполовский. — С древними фитильными пищалями упражнялись.

— Так уж и древние, — хмыкнул Аксаков. — В немецких землях и таких нет. Да и у нас давно ли настали времена, когда пищаль одному можно носить, а не всем десятком ворочать?

— Фитильные, значит древние, — отмахнулся Фёдор.

— А ты почём знаешь? Может и у них ППШ, как давешний младший полковник говорил?

— Не-а… Чуешь, как пороховой гарью аж досюда дотягивает? У наших дым с кислинкой, а этот тухлецой отдаёт, как у нас поначалу в учебной дружине. Разве этим остолопам что-то новое доверят? Сами себя вспомните — чугунное ядро могли сломать или потерять.

Тут Ряполовский ухмыльнулся и посмотрел на татарина, который во время занятий по пушкарскому делу умыкнул четыре тяжеленных ядра, а потом где-то сменял их на три жбана браги и ведро мочёной брусники.

— Я разве ломал или терял? — возмутился Аксаков. — И брагу ту вместе пили, и фитиль горящий от Мудищева получили тоже вместе. Вот тебе, Федя, должно быть сейчас совестно.

Может быть, Фёдор и хотел что-то ответить по поводу своей совести, но не успел придумать достойный и остроумный ответ — дверь в хоромину распахнулась, и на пороге образовались три добра молодца былинной наружности. То есть, всё как полагается настоящим богатырям — румяная рожа с курчавой бородкой, выпирающее над широким ремнём брюхо, рост почти до потолка, и кулаки размером с собственную голову. Возрастом примерно ровесники дружинникам Маментиева десятка, но из каждого такого добра молодца можно сделать по меньшей мере двух Аксаковых или даже трёх Владов Дракулов.