– Но, заметь, я не приказываю тебе немедленно прекращать ваши отношения. Хотя мог бы.

Марик поднял тяжелый взгляд. «Приказываю», значит. Владимир Петрович взгляд не отвел. Он уже совершенно успокоился, чуть ли не улыбался.

– Более того, я мог бы давно доложить о твоем безобразном поведении куда следует. И, возможно, ты бы уже ехал домой. Домой, Агдавлетов, а не в Москву. Но я этого не делаю. Хочешь спросить, почему?

Марат молчал. Владимир Петрович ответил сам себе.

– Потому что не вижу смысла. Через два месяца стажировка подойдет к концу, и ваш роман с Кармен прекратится сам собой. Ты же не надеешься, мальчик, что она поедет с тобой в столицу нашей родины? Или ты настолько наивен?

Марик мучительно краснел, но продолжал хранить молчание. Он не надеялся: этот разговор состоялся как раз после постыдного инцидента, когда он предложил Кармен руку и сердце. А она смеялась минут пятнадцать, после чего, как неразумному ребенку, объясняла ему, что не создана для брака и семьи, что глупо в их положении даже обсуждать такие вещи, а нужно просто наслаждаться ситуацией и друг другом. И Марат до сих пор не понимал, как такое может быть? Ему казалось, что единственный повод отказать мужчине – отсутствие к нему чувств. Но то, что происходило между ними по ночам, свидетельствовало о самых настоящих и горячих чувствах с обеих сторон. Или нет?

– А может быть, ты надеешься остаться тут? – вдруг прищурился Владимир Петрович. – Попросишь политического убежища, кинешься на ковер итальянским властям, мол, влюбился, хочу жениться, спасите-помогите, устройте в «Ла Скала» заодно? А?

– Нет, – твердо ответил Марат. – Даже в мыслях не было.

– Это хорошо! Всегда помни, что там, дома, остались твои родные. Ой, как несладко живется родителям изменников родины. Какой же мерзкий у них чай! Агдавлетов! Спроси у своей итальянки, где здесь чай хороший продается, что ли! Должна же быть от тебя какая-то польза! И иди уже, надоел хуже горькой редьки.

Марат вышел из кабинета. Он чувствовал себя подавленным и абсолютно разбитым. Эта кабинетная сволочь была абсолютно права – у них с Кармен нет никакого будущего. И хуже всего, что сама Кармен считала точно так же. А он просто влюбленный идиот, разучивающий неаполитанские романсы и готовый сделать предложение непонятно чего, стоя на одном колене с розой в зубах. Как есть идиот.

* * *

Я думаю, правильнее всего, говоря об Италии, сравнить ее с лоскутным одеялом. Кусочки такие разные, такие пестрые, разноцветные, но каким-то волшебным образом соединяются в одно целое. Так же и Италия, собранная из множества маленьких государств, не похожих друг на друга. Больше всего я люблю свою солнечную Тоскану, но мне хорошо и в слегка пафосном Милане, и в странным образом совмещающем нищету и роскошь Неаполе, и в строгом, но завораживающим древней могучей энергией Риме. Есть только один город Италии, который я не люблю. Венеция. Да, я знаю, мекка для влюбленных со всего мира, самый романтический город, каналы, мосты и маски. Но он словно давит на меня. Наступающие дома, узенькие улочки, стоячая вода каналов с отчетливым запахом старости и смерти. Первый раз я попала в Венецию зимой, в низкий туристический сезон. Со мной был прекрасный гид, увлеченно старавшийся влить в мои уши как можно больше исторических фактов. Он с энтузиазмом и красочными подробностями рассказывал, как население Венеции трижды почти полностью вымирало от чумы – вода и сырость только способствовали распространению болезни. И мне уже чудилось, что я вижу похоронные гондолы, мрачно и неотвратимо вывозящие из умирающего города зачумленные трупы.

А Марат был влюблен в Венецию. Он мог говорить о ней часами! Он знал всех персонажей комедии дель арте! У него в квартире висели венецианские маски: и красивые, с перьями и блестками, и жуткие, с длинными носами и изогнутыми ртами, – и про каждую Марат мог прочитать целую лекцию. А на письменном столе у него стояла фигурка Пульчинелло – итальянского шута, горбуна в черной маске с мандолиной в руках, тоже привезенная из Венеции.

Уже после перестройки, когда границы открыли, и Марат приехал ко мне в гости, я решила показать ему Италию во всем ее многообразии.

– Куда ты хочешь? Рим, Флоренция, Пиза?

– Поехали в Венецию! – с горящими глазами воскликнул он.

– Нет, умоляю, только не туда! Это город смерти!

– Это город искусства! И тоски по настоящей любви, без масок венецианского карнавала, – неожиданно тихо поправил меня уже седеющий, но все же мой Марик.

* * *

– Ты зря расстраиваешься, мальчик!

Маэстро Чинелли откинулся на спинку стула и с удовольствием закурил. Перед ним стояла крошечная чашечка с очень крепким – Марик уже успел в этом убедиться – кофе. К своей Марик едва притронулся. Он с куда большим удовольствием налегал уже на второе панини с мясом и сыром. Тоска тоской, а молодой организм, истосковавшийся по нормальной еде, требовал свое. Чинелли только усмехался, глядя на него.

– У тебя таких Кармен будет сотня. Или две. Выходишь ты, скажем, в роли Фигаро. Или Фиеско. Берешь верхние ноты. И всё, весь партер твой, только пожелай.

Марик перестал жевать, а Чинелли засмеялся.

– Ну всё, всё, не вспыхивай! И настоящая любовь у тебя будет. Если захочешь.

Они сидели за столиком уличного кафе недалеко от площади Сан-Марко, и Марику не верилось, что он не спит. Всего какой-то час прогулки по набережной, а Венеция уже успела его очаровать: такая гордая, надменная красавица. Девушка с характером. Чинелли пообещал, что после небольшой остановки на обед они прокатятся на гондоле, а потом, если Марик захочет, он может сходить во Дворец дожей, где расположился музей искусства. Вечером опера, разумеется, настоящая венецианская опера, где Марат наконец-то услышит, как нужно исполнять партию Грифаньо [2], ибо сил у маэстро больше нет терпеть ту слабую пародию, которая у Марика получается.