– Скучно; а почему мне скучно?

– Потому, что ты недоволен всем, что ты теперь ни напишешь.

– Да как же мне быть довольным? Даже друзья мои, которым когда я сыграю что-нибудь свое, прималчивают, и если не хулят, то и не хвалят.

– Ну, что ж с этим делать? Надобно быть довольным тем, что есть; имя себе ты сделал, - утешала его Муза Николаевна.

– Какое у меня имя!
– возразил с досадой Лябьев.
– Я не музыкант даже настоящий, а только дилетант.

– Но что ж такое, что дилетант? Точно так же, как и другие; у вас все больше дилетанты; это-то уж, Аркадий, я понимаю, потому что сама тоже немножко принадлежу к вашему кругу.

– Нет, Михаил Иваныч Глинка не дилетант!
– воскликнул, иронически рассмеявшись, Лябьев.
– Что такое его "Жизнь за царя"?.. Это целый мир, который он создал один, без всяких хоть сколько-нибудь достойных ему предшественников, - создал, легко сказать, оперу, большую, европейскую, а мы только попискиваем романсики. Я вот просвистал удачно "Соловья" да тем и кончил.

– Что ты говоришь: тем кончил? Мало ли твоих вещей?
– продолжала возражать Муза Николаевна.

– Вещичек, вещичек!
– поправил ее Лябьев.
– А все это отчего? Михаил Иваныч вырос посреди оркестра настоящего, хорошего оркестра, который был у его дяди, а потом мало ли у кого и где он учился: он брал уроки у Омана, Ценнера, Карла Мейера, у Цейлера, да и не перечтешь всех, а я что?.. По натуре моей, я знаю, что у меня был талант, но какое же музыкальное воспитание я получил? Обо мне гораздо больше хлопотали, чтобы я чисто произносил по-французски и хорошо танцевал.

– Этого уж не воротишь, - подхватила Муза Николаевна, - но мы должны утешать себя теперь тем, что у нас сын будет музыкант, и мы его станем уж серьезно учить.

– Непременно, непременно!
– прокричал на всю комнату Лябьев.
– Я продам все, но повезу его в лучшую консерваторию в Европе.

– Прежде еще ты сам его должен учить, а потому тебе играть в карты будет некогда.

На этих словах Музы Николаевны старая нянька ввела маленького Лябьева, очень хорошенького собою мальчика, которому было уже три года.

Мать сейчас же посадила его себе на колени и спросила:

– Миша, ты будешь музыкантом?

– Да, - громко сказал Миша, мотнув своей большой курчавой головой.

– А кто из нас лучше играет: я или папаша?

– Он, папаша!
– отвечал Миша и указал своим пухленьким пальцем на отца.

Музе Николаевне пришлось ехать в Кузьмищево, конечно, мимо знакомой нам деревни Сосунцы, откуда повез ее тоже знакомый нам Иван Дорофеев, который уже не торговлей занимался, а возил соседних бар, купцов, а также переправлял в Петербург по зимам сало, масло, мед, грибы и от всего этого, по-видимому, сильно раздышался: к прежней избе он пристроил еще другую большую; обе они у него были обшиты тесом и выкрашены на деревенский, разумеется, вкус, пестровато и глуповато, но зато краска была терта на чудеснейшем льняном масле и блестела, как бы покрытая лаком. Услыхав, что сдают свезти в Кузьмищево едущую из Москвы барыню, Иван Дорофеев, значительно уже поседевший, но все еще молодцеватый из себя, вышел, как водится, на улицу. Сторговавшись с извозчиком в цене, он не работника послал везти барыню, а захотел сам ехать и заложил лучшую свою тройку в бричку, в которой ехала Муза Николаевна вдвоем с горничной; затем, усевшись на козлы и выехав из деревни в поле, Иван Дорофеев не преминул вступить в разговор с своими седоками.

– Надо быть, вы изволите ехать к Сусанне Николаевне?
– обратился он прямо к Музе Николаевне, сразу разобрав, кто горничная и кто барыня.

– К Сусанне Николаевне; я сестра ей, - отвечала та.

Иван Дорофеев вгляделся повнимательнее в Музу Николаевну.

– Вот бить-то бы меня, дурака! Не признал я вас, скажите на милость! произнес он.
– Вы еще маленькой у нас останавливались, когда проезжали с мамашей вашей.

– Да, я тогда была очень молода; я младшая из всех сестер.

– Вижу, вижу теперь, сударыня, а тоже, чай, замужем?

– Давно!
– отвечала Муза Николаевна, невольно подумав про себя: "Мало что замужем, но и в Сибири пожила".
– Здорова ли сестра?
– прибавила она.

– Здорова-с; своими глазами видел, что оне изволят сидеть на балконе... Ездил тоже в Кузьмищево, пустошь луговую в кортому взять; своего-то сена у нас, по крестьянскому нашему состоянию, мало, а я семь лошадей держу для извоза: надоче было об этом переговорить с Сергеем Николаичем Сверстовым, изволите, полагаю, знать?

– Очень хорошо знаю; разве он теперь управляет у сестры имением?

– Он-с заведует, да и допрежь того, при старике еще, Сергей Николаич всем заправлял: у них так это шло, что он по полевой части заведывает, а супруга его... как ей имя-то? Смешное такое...

– Gnadige Frau, - напомнила ему Муза Николаевна.

– Так, кажись; но как же, сударыня, у ней имя этакое? Иностранное, что ли, оно?..

– Это не имя, а прозвище, и значит "почтенная женщина".

– Вот что-с, понимаю, - проговорил Иван Дорофеев, - и ее справедливо называют почтенной женщиной: такая доточная и рассудительная барыня, что и сказать нельзя; господин доктор больше добрый, но она теперича по дому ли что, или насчет денег, и даже по конторской части, все это под ее распоряжением. Сусанне Николаевне за доброту ее послал бог таких управляющих; все мы, даже соседи ихние, тому радуемся. Теперь так болтают, что конский завод ваша сестрица хочет порешить, а чтобы в больнице больше помещалось простого народа, - дай ей бог здоровья за то! Это что говорить? Господам, сударыня, - продолжал он больше уже размышляющим тоном, - которые богатые, так и следствует!.. Праведниками чрез то могут быть; нам так вот, мужикам, не под силу того, и в царство-то небесное не за что попасть!

– Почему же?
– спросила Муза Николаевна, несколько удивленная таким мнением Ивана Дорофеева.

– Потому что-с, - объяснил он, - нам надо всю жизнь плутовать, а то откедова же добудешь? Извольте-ка вы рассудить: с мужика барин берет, царь берет, всякий что ни на есть чиновник берет, а ведь у нас только две руки на работу, как и у других прочих; за неволю плутуешь, и иди потом за то в ад кромешный.

– Но как же, господин извозчик, вы это говорите? Мало ли святых было из мужиков и из нашей братьи - дворовых!
– возразила ему горничная Музы Николаевны, женщина средних лет и тоже, должно быть, бойкая на язык.