Шрифт:
– Чувствуете ли вы некоторое успокоение?
– спросил гомеопат.
– Да, как будто бы, - отвечал Егор Егорыч.
– Примите еще три крупинки!
– продолжал гомеопат, высыпая новый прием на язык Егора Егорыча, который, проглотив крупинки, через весьма непродолжительное время проговорил:
– Теперь мне совсем хорошо.
Гомеопат с удовольствием потер себе руки и распрощался с Егором Егорычем масонским способом.
Около двух месяцев продолжалось лечение этого рода. Терхов всякий раз привозил доктора сам, и все время, пока тот сидел у больного, он беседовал с Сусанной Николаевной. Егору Егорычу по временам делалось то лучше, то хуже, но в результате он все-таки слабел, и доктор счел нужным объявить, что одних гомеопатических средств недостаточно для восстановления физических сил Егора Егорыча и что их надобно соединить с житьем в горной местности. Хлопоты для отыскания таковой местности опять принял на себя Терхов и обрел оную на довольно порядочной высоте Шварцвальда; но на беду, тут же существовала мыза для лечения молоком. Заведывающий этою мызою врач, с необыкновенно черными бакенбардами и, вероятно, из переродившихся жидов, почти насильно ворвавшись к Марфиным, стал с наглостью, свойственною его расе, убеждать Сусанну Николаевну и Терхова в превосходстве лечения молоком, особенно для стариков. Те, с своей стороны, предложили Егору Егорычу, не пожелает ли он полечиться молоком; тот согласился, но через неделю же его постигнуло такое желудочное расстройство, что Сусанна Николаевна испугалась даже за жизнь мужа, а Терхов поскакал в Баден и привез оттуда настоящего врача, не специалиста, который, внимательно исследовав больного, объявил, что у Егора Егорыча чахотка и что если желают его поддержать, то предприняли бы морское путешествие, каковое, конечно, Марфины в сопровождении того же Терхова предприняли, начав его с Средиземного моря; но когда корабль перешел в Атлантический океан, то вблизи Бордо (странное стечение обстоятельств), - вблизи этого города, где некогда возникла ложа мартинистов, Егор Егорыч скончался. Снова хлопоты, которые весьма находчиво преодолел Терхов тем, что посредством расспросов успел отыскать старого масона-мартиниста, лицо весьма важное в городе; он явился и объяснил все, что следовало, о Марфине. Старый мартинист принял живое участие в оставшейся вдове и схлопотал ей возможность довезти тело супруга на одном французском пароходе вплоть до Петербурга. Возвращаюсь, однако, к настоящему.
Когда вышесказанные два дня прошли и Сусанна Николаевна, имевшая твердое намерение погребсти себя на всю жизнь в Кузьмищеве около дорогого ей праха, собиралась уехать из Москвы, то между нею и Терховым произошел такого рода разговор.
– Вы теперь уж долго, вероятно, не появитесь сюда?
– спросил он.
– Вероятно, я очень больна. Но вы, если будете так добры, навестите меня, умирающую, в моей усадьбе, в Кузьмищеве... До него не очень далеко отсюда.
Терхов расцвел.
– Я приеду, если вы мне позволяете это, предварительно переписавшись с вами, - проговорил он.
– Непременно переписавшись!
– подхватила Сусанна Николаевна, и всю дорогу до Кузьмищева она думала: "Господи, какая я грешница!"
XIII
Сусанна Николаевна и Муза Николаевна каждонедельно между собою переписывались, и вместе с тем Терхов, тоже весьма часто бывая у Лябьевых, все о чем-то с некоторой таинственностью объяснялся с Музой Николаевной, так что это заметил, наконец, Аркадий Михайлович и сказал, конечно, шутя жене:
– Что это у тебя идет за шептанье с Терховым? Ты смотри у меня: на старости лет не согреши!
– Вот что выдумал!
– произнесла, как бы несколько смутившись, Муза Николаевна.
– Если бы кто-нибудь за мной настоящим манером ухаживал, так разве ты бы это заметил?
– Как бы это так я не заметил?
– возразил Лябьев.
– Да так, не заметил бы; а тут, если и есть что-нибудь, так другое.
– Что же это другое?
– Не скажу!
– Ну, Муза, милая, скажи!
– стал приставать Лябьев.
– Не скажу!
– повторила еще раз Муза Николаевна.
– Отчего ж не скажешь? Что за глупости такие!
– Оттого, что ты сейчас всем разболтаешь!
– Не разболтаю, ей-богу!
– воскликнул, перекрестившись даже, Лябьев.
– Не уверяй, пожалуйста! Знаю я тебя!
– стояла на своем Муза Николаевна.
– О, когда так, то я знаю без тебя и буду всем об этом рассказывать!
– Что ты знаешь и что будешь рассказывать?
– спросила Муза Николаевна, опять немного смутившись.
– Знаю я, - произнес, самодовольно мотнув головой, Лябьев, - во-первых, тут дело идет о Сусанне Николаевне.
– Может быть!
– согласилась не умевшая лгать. Муза Николаевна.
– Потом о Терхове!
Муза Николаевна при этом потупилась.
– О нем?
– спросил Лябьев.
– Может быть!
– отвечала и на это Муза Николаевна.
– А далее ты рассказывай!
– проговорил Лябьев и уселся даже, чтобы слушать жену.
– Да то, что я в очень странном положении...
– начала Муза Николаевна, сама того не сознавая, говорить все откровенно.
– Терхов мне признался, что он влюблен в Сусанну...
– Так и подобает, ничего нет тут странного!
– подхватил Лябьев.
– Странно то, - продолжала Муза Николаевна, - что он просил меня сделать от него предложение Сусанне, но в настоящее время я нахожу это совершенно невозможным.
– Почему?
– спросил Лябьев.
– Потому что после смерти Егора Егорыча прошло всего только шесть месяцев, и Сусанна, как, помнишь, на сцене говорил Мочалов, башмаков еще не износила [116] , в которых шла за гробом мужа.
– Положим, что башмаки она уж износила!
– заметил Лябьев.
– Кроме того, если Терхов просил тебя передать от него предложение Сусанне, так, может быть, они заранее об этом переговорили: они за границей целый год каждый день виделись.
– Нисколько не переговорили!
– возразила Муза Николаевна.
– Терхов так был деликатен, что ни одним словом не намекнул Сусанне о своем чувстве.
– Словом, может быть, не намекал; но то же самое можно сказать действиями. Впрочем, пусть будет по-твоему, что на сей предмет ничем не было намекнуто, потому что тогда этому служил препятствием умирающий муж; теперь же этого препятствия не существует.