Петр снисходительно принимал услуги Сыча, обращался с ним, как со своим денщиком. Он со спокойной совестью примирился с тем, что он и Рахиль ехали верхом на лошадях, а Сыч шествовал за ними пешком.

Атаман Заря распорядился отвести Рахили отдельный шатер. Он тоже был рад тому, что к его ватаге примкнул дворянин, гвардейский офицер. Заря любил людей образованных, бывалых, относился к ним с большим уважением, сразу же приблизил Петра к себе, как первого советчика.

На следующий день после приезда Рахили в ватагу, атаман отдал приказ плыть на низа. Для него и Петра с Рахилью приготовили один из самых просторных стругов, раскинули на нем шатер, покрыли днище коврами и втащили на струг маленькую пушку, взятую некогда на расшиве.

Рахиль испугалась, когда два дюжих ватажника подхватили ее на руки и перенесли в струг. Все собрались на берегу в том месте, где стоял струг атамана, громко выражая удовольствие, что с ними в поход отправляется девушка. Они весело подшучивали над испугом Рахили, отыскивавшей глазами в толпе Петра. Увидев его, она протянула к нему руки, как к спасителю. Петр, подвернув штаны, торопливо пошел по воде, высокий, смуглый, сильный. За ним, таким же образом, двинулся и атаман Заря.

Все бросились к стругам. Развернулись паруса; словно лебеди, забелели они над темной, слегка волнистой водой. Струги медленно поплыли вниз. Грянула песня. Тихое летнее утро огласилось могучими голосами ватажников:

Шел, пошел наш воевода

Вдоль по Волге погулять;

Вдруг ненастная погода

Пришлось дома тосковать.

Под окошком его скачет

Мужик с бабою сам-друг:

Не горюет он, не плачет,

Дует клячу во весь дух.

Ах вы, горе-воеводы!

Нет удачи вам в гульбе.

Много чести - без свободы,

Черт ли в этакой судьбе!

У вас каменны палаты,

Уж куда как высоко,

Вы и знатны и богаты,

Лишь от счастья далеко!

Рахиль с удивлением и любопытством прислушивалась к песне ватажников, прижавшись плечом к Петру, как бы боясь, что кто-то ее отнимет у него.

– Смотри, какой простор!
– улыбнулся Михаил Заря.
– Ватажники - народ не опасный. В сей тихой и мирной дружбе с нами скоротечно проведете вы время, а там, в Астрахани, у меня есть надежный рыбак. Доставит вас в полной сохранности по Каспию, а если пожелаете, то и в Персию... И в Персии есть у меня купцы знакомые... А сыщики царские со своею глупостию, пронырством и невежеством больше вам не опасны...
– И, немного подумав, вздохнул:

– Э-эх, уж скорее бы конец...

Неохватная ширь Волги, солнечное тепло, кроткая, полная любви улыбка Рахили - все это немного сгладило на душе Петра грусть об утрате им положения в обществе, об утрате им мнимого дворянства и непрочного офицерства.

– Прощай, Нижний!..
– сказал он теперь так же, как некогда сказал: "Прощай, Петербург!"

Рахиль крепко сжала его руку.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Соборный колокол звал к заутрене. Глухо текли по обледеневшим улочкам и переулочкам печальные звуки меди. Бревенчатые домишки скорчились, прижатые к сугробам.

Под тяжелыми шагами ночных караульщиков - нахтвахтеров, отбивающих восемь часов утра, гулко скрипит снег. Неуклюжие, в больших широких тулупах, стоят часовые у кремлевских ворот.

В поле, на Арзамасской дороге, рогаточные караульщики все до единого на ногах: к городской заставе движется великая колодничья толпа. Издали слышен звон цепей и крики конвойных солдат. Еще накануне полицеймейстер объявил о предстоящем прибытии в Нижний партии мордовских бунтовщиков.

Обмороженные, измученные, еле переступая скованными ногами, идут они, прихрамывая, падая и опять поднимаясь. Их шапки, бородатые, заросшие лица белы от инея, обвешены сосульками. Цепи посеребрились, оттаяв в поручнях. Сквозь лохмотья проглядывает опухшее голое тело, желтое, блестящее, как кость. Лапти у некоторых на ногах - одна видимость, какие-то растрепанные мочальные култышки. Если бы не мороз - свалились бы они с ног. Глаза арестованных из-под белых бровей глядят черно, дико, упрямо.

Впереди всех тяжело шагал Несмеянка Кривов, а рядом с ним бобыль Семен Трифонов. Не в пример прочим, они были окованы и в плечные железа, называемые "стулом". Трудно было идти, неся на себе, вместе с ручными и ножными кандалами, два пуда железа. Согнулись оба, но лица их сурово нахмурены, глаза с ненавистью впиваются в конвойных тюремщиков.

Когда Несмеянка шел по дороге к Нижнему, он страдал не от того, что был арестован, а от того, что надежды на успех дела рухнули, мордовское ополчение было разгромлено. Те добрые, хорошие товарищи, с которыми он провел около двух лет, с которыми делил и горе и радость, попадут теперь в еще более страшную кабалу.

"Языческие и православные жрецы, - с горечью думал он, - посеяли предательство и страх в мордовских селениях. Напрасно неутомимый боец Семен Трифонов пытался примирить русских крестьян с мордвой, - ничего не получилось. Сустат Пиюков под охраной солдат принял православие, горячо призывал к тому же и остальную мордву, убеждая ее покориться царской воле, не проливать понапрасну ни своей и ни чужой крови: "Чам-Пас добровольно уступил христианскому богу, - говорил Сустат, - Чам-Пас против пролития крови родного ему народа и велит принять новую веру и следовать указам царицы".