– Зачем вам защищать нас?! Зачем вы к нам пришли? Вы сами сожгли свою церковь в Сарлеях, а вину свалили на мордву! Зачем вы оклеветали нас?!

Те обиделись и ничего не ответили. Мордовские мужчины и юноши стали еще подозрительнее и грубее:

– А если вы молчите, стало быть, имеете свою мысль, а мордве добра не желаете. Вы хотите, чтобы во всем обвинили нас, а вы останетесь чистыми? Да?! Вы хотите завести свои порядки у нас...

Один рыжий дядя не вытерпел и обругал мордву матерно. С этого началось. Мордовские ополченцы обиделись - полезли на оскорбителя с ножами. Тот завопил не своим голосом: "Братцы, спасите! Мордва режет!"

Дальнеконстантиновские схватились за рогатины. Поднялась драка в овраге. Люди, сидевщие не шелохнувшись, вдруг загалдели, подняли шум. Забыли, что кругом рыскают драгуны, высланные на разведку, и сыщики из приказной избы.

Прибежавшему на место драки Несмеянке большого труда стоило разнять остервенелых драчунов.

И в других местах засады пошли неурядицы. День ото дня усиливалась рознь между мордвою и примкнувшими к ней соседями. Этого-то именно и боялся Несмеянка. Он умолял Сустата не навлекать гнева мордвы на иноплеменников, но тот не слушал его, говоря: "Ты - христианин и поэтому защищаешь их! Постыдись народа! Ведь ты тоже мордвин! Зачем ты передался им?"

Православные попы и монахи, в сопровождении военных команд, ходили по лесам и деревням - проповедовали ненависть к язычникам, к мордве, к чувашам и ко всем "зломышленным, возгордившимся инородцам!". "Нет никого более любезного Христу, богу нашему, нежели российский православный человек. Остальные все псы!"

После поповских проповедей православные христиане загорались еще большею злобою к соседней мордве. Вытаскивали дреколье, а кто кинжал или ружье, и выходили за околицу, мучимые жаждой мести, приоткрыв от злобы рты... Трудно было дышать; стучали зубы, будто в лихорадке... "Умрем за православную веру, а не дадим ее на поругание!"

Если попадались случайно проходившие по дорогам иноверцы, мужики их свирепо били; потешались над ними, когда те, сбитые на землю, ползая в дорожной пыли, молили о пощаде... Женщину, если таковая попадалась им в руки, тащили в овин со смехом, ругательствами и прибаутками.

Нескладно пошло. Трудно было понять - как так случилось: совсем недавно окрестные, недовольные властью, жители дружно, как один, поднялись против губернаторского войска, невзирая на язык и веру, яростно изрубили отряд Юнгера, а теперь ни с того ни с сего полезли в драку друг на друга?!

В эти дни Несмеянке пришлось распрощаться с покидавшими мордовские земли ватажниками. Хайридин и Сыч по приказу атамана Зари возвращались со своими молодцами в Чертово Городище. А затем ватага Михаила Зари должна была покинуть Нижегородскую губернию, чтобы не быть захваченной войском казанского губернатора.

– Прощайте, братья, бейтесь до последнего!

На конях выехали из своей засады Несмеянка, Сыч, Хайридин и Мотя, направившись в сторону реки Суры, а за ними следом пошли ватажники, распевая песни, хотя Хайридин и упрашивал их не петь. Но трудно было сдержаться, у каждого загорелась в душе радость великая, что скоро снова увидит он Волгу, снова грудь вдохнет ее здоровый, вольный воздух - надоело толкаться на одном месте! Что может сравняться с матушкой-Волгой?

У села Антонова навстречу ватаге выбежали караульные солдаты, но, увидав разбойников, побросали ружья и в страхе разбежались. Хайридин подарил все десять ружей Несмеянке. Много было смеха. "Ну и храбрецы губернаторские молодцы!"

Мотя отказалась уйти с Сычом из родных мест.

– Умру я здесь... Пускай меня убьют, а никогда я не брошу своих... Забудь обо мне...

Цыган готов был заплакать. Сморщился.

– Ой, и как тяжело мне на белом свете, - давился он слезами, покидать тебя! Кого же я в своей жизни мог так любить, как тебя, пернатую чечетку?! О... о... о!..

Мотя утешала его:

– Найдешь другую.

– Нет! Нет! Никогда! Ой, и как же ты плохо знаешь меня, батюшки! Могу ли я теперь полюбить другую? Не такой я человек!

И впрямь Сычу казалось, что никого и никогда он не любил, и не только не любил, но и вообще не знал никогда ни одной женщины; только Мотя - его единственная и первая любовь. Чтобы никто не видел, как он ревет, он задержал своего коня, отстал от своих товарищей.

– Вот она - разбойничья жизнь!
– говорил он.
– И любить-то нам на свете заказано...

Мотя, глядя на цыгана, сама чуть не заплакала, но все же сдержалась.

Затем Несмеянка облобызался с Хайридином и Сычом, крикнул Мотю и, круто повернув, хмурый, озабоченный, понесся вместе с Мотей в мордовский стан.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

На дворе стояла ясная, теплая погода.

В полях - благодать! Повсюду заговорили о хорошем урожае. Рыбаки уверяли, что рыбы ловится много, а особенно окуней и ершей, - значит, изобильно уродится пшеница, ячмень, рожь, полба. Комары тоже с весны вились высоко - овес должен быть высок. Да и бабочек желтых, белых, красных и голубых появилось в полях и на лужайках невиданное множество, имевшие пасеку радовались предстоящему обилию меда. Лежавшие в засаде люди знали, что все это - вернейшая примета урожая. На что ни взглянешь - все говорит о том, что "мордовские боги услышали молитву терюхан", и однако... до урожая ли теперь, когда в Терюшевскую волость каждый день приходят духовные и военные команды и ловят там и сям мирных поселян, приводят их в приказную избу? На днях захватили мордвина Сесю Петрова (ладно, пистоль парень вовремя упрятал в кусты за околицей!). Окружили его, допрашивали: "Зачем сожгли православную церковь? Зачем разорили вотчину Оболенского?"