Бутурлин ядовито усмехнулся.

– Морозно, поручик, поди, озябли, войдите и погрейтесь в караульной...

Бутурлин посторонился. Петр вошел в помещение.

В караульне было душно; чадила печурка. При появлении начальства солдаты вскочили. Петр искал глазами своего человека среди солдат, но Бутурлин указал рукою на арестантское помещение.

– Там он.

У решетчатого окна появился заплаканный Степан - старый дядька Рыхловского. Умоляюще глядя на Петра, он причитывал:

– Родименький!.. Сынок!.. За что страдаю?! Господи! Господи!

– Молч-а-ать!

Бутурлин погрозил ему пальцем.

– Ваше превосходительство... выпустите его... Надо нам поговорить.

– Беседуй тут...
– грубо сказал Бутурлин, сбрасывая с плеч тулуп. Около него появилось несколько придворных сыщиков. Глаза их забегали, на губах замелькали двусмысленные улыбки.

– Как здоровье батюшки?
– спросил Петр у слуги.

– Филипп Павлович здоров, барин-батюшка, здоровехонек...

Вмешался Бутурлин:

– Серого большого кота, передние лапы белые, не видал ли?

Степан застыл в удивлении.

– Серого?
– бессмысленно повторил он.

– Ну да!

– Не видал.

– Какого же кота ты видал и где?..

– Ни единого кота на пути своем не встречал, собак же изрядное множество... Истинно Христос!

– Так-таки и не видал?

– И во сне не снилось!.. Ба-а-атюшки! Да что же это такое со мной! заревел мужик.

– Чего ради явился ко дворцу?

– С письмом из вотчины.

– Ее величество приказала знать, о чем письмо.

– Отец в опасности... Воры и мордва грозят ему смертию... Он зовет меня в Нижний... Просит помощи у царицы...

– В оном городе есть слуга ее величества, к тому назначенный, чего для просить помощи в столице? В губернии есть высшая власть - его сиятельство генерал князь Друцкой... Об опасностях надлежало бы к оной персоне и обратиться, а не гонять раба за тыщи верст к барчуку...

– Я не барчук!
– с негодованием возразил Петр.
– Офицер я гвардии ее величества...

– В дворцовом реестре до поры вы таким и значитесь. Не спорю. Не ведомо ли тебе, человек, о ворах и разбойниках в нижегородских лесах?

– Полно их у нас. Сам разбойник атаман Заря под Василем стоит.

– А не ведомо ли тебе чего о мордве?

– Мордва что! Мордва ничего. Тихий, степенный народ. От них обиды нет русскому человеку.

– А не грозят ли они смертию твоему господину, а если не они, то чуваши, черемисы, татары?..

– Не слыхивал я... На попов более они в недовольстве, а крестьянину обид никаких...

Петр понял, что письмо его прочитано в тайной канцелярии, но не то его убило, что письмо известно Бутурлину, жуть напала от другого: от того, что Бутурлин спрашивал Степана так, как будто заведомо желал, чтобы ему, Петру, стало ясно все и чтобы он не сдержался и возмутился. А за это его бы арестовали.

– Больше мне не о чем беседовать с ним, - тихо сказал Петр, делая мучительные усилия, чтобы подавить в себе возмущение, и вышел из караульной избы. Долго слышал он за своей спиной жуткие, раздирающие душу крики Степана.

Вернувшись в комнату, лег на постель. Подложил руки под голову и задумался: "Что же все это значит?" В глаза стали издеваться над ним. Вчера только вышел приказ по дворцовому караулу, чтобы не назначать его в наряды к покоям царицы. Это он воспринял как самую великую обиду. Сегодня заперли, словно вора или изменника.

Как никогда захотелось теперь домой. О, если бы царица отпустила!

На следующий день Рыхловский обратился с просьбой помочь ему в получении командировки на родину к самому начальнику тайной канцелярии. Тот обещал переговорить об этом с царицей.

Через месяц Рыхловскому удалось получить разрешение на отъезд в Нижний.

XI

Дворец остался позади, утонул в сырой снежной мгле. Зима все эти дни упорно сопротивлялась теплым ветрам, налетавшим с моря, но март давал себя знать.

Петр в последний раз выглянул из кибитки. Туман. Ничего не видно. Задел шляпой верх повозки: посыпался с нее на лицо и шею мокрый снег. "Прощай, Петербург! Прощайте, товарищи! Прощай..." Лучше не думать. Все кончено.

Петр вспомнил, как при прощанье капельмейстер Штроус плакал. В утешение Петру он шептал: "Вчера саксонский посол камергер Горсдорф разгневался на царицу, из дворца уехал в обиде и говорил вслух, что-де царица меньше, чем когда-либо, занимается теперь делами... она уничтожает то уважение, какое должны питать к ней подданные... Ее поведение, обычай жизни и дурные прихоти и капризы невозможным делают пребывание иностранных послов при дворе..." И добавил Штроус уже от себя: "Завидуют тебе многие... Не печалься! Каждый страшится здесь за свое звание, место, значение, боится интриги, могущей ему повредить, и не заботится оттого никто о своей обязанности... Сегодня она без всякой причины жалует человека своей доверенностью, завтра безо всякой причины лишает ее, и пекутся посему люди лишь об одном - как бы им усидеть на месте, а там хоть трава не расти"...