Петр нащупал эфес сабли, крепко сжал его, почувствовав внезапно прилив появившейся в нем новой бодрости, новой отваги. Против кого же он теперь направит эту силу и оружие?!

"Против бунтующей мордвы, воров, разбойников" - так значилось в грамоте, врученной ему Шуваловым.

"Мордва!" Странно звучало в ушах это слово. Слышалось в нем что-то дикое, кровожадное, в высшей степени бесчестное, насильническое и упорное. Сломить это упорство, подчинить своей воле непокорных - и есть его задача. Он теперь облечен властью уничтожения, он, поручик лейб-гвардии Петр Рыхловский! Он не один. Ему дадут солдат. В Москве, в Сыскном приказе ему должны все рассказать, открыть все военные тайны противника. Честь немалая - выполнять волю правительства. Кто знает, быть может, эти бескорыстные верноподданнические подвиги, оторвав его от придворной жизни, в то же время будут способствовать и его государственной вельможности, поднимут его честное имя преданного слуги престола на новую, еще невиданную им высоту и опять вернут его ко двору, но с большею твердостию положения?.. Разве не может случиться так, что будущие бои с мордвой создадут ему славу? Рыхловский размечтался.

Нужны поступки, действие! Никакое сильное и увлекательное красноречие не в состоянии спорить с мужеством и геройством. Герой может быть немым, но его будет окружать большая толпа людей, нежели самого красноречивого бездельника. Рыхловский задремал. Укачало кибиткой.

Лошади бойко бежали по наезженной московской дороге. К ночи добрались до станции, где и расположились на ночлег. Петр Филиппович допил вино из фляги. Кружилась голова. Было хорошо.

Еще пять-шесть ночей - и Москва! С этими мыслями он заснул в ямской избе, полный бодрости и гордых упований на будущее, сулившее ему, возможно, снова внимание императрицы, снова приближение ко двору... Э-х, ямщики, везите поскорее! Как жаль, что во фляге уже нет вина!..

На губах уснувшего на скамье Рыхловского застыла нетрезвая улыбка.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Утром, собираясь в дальнейший путь, он обнаружил у себя в кармане какую-то бумажку. С удивлением развернул ее и прочитал. Оказалось длинное и злое острословие, имевшее заголовок:

"Прошение в небесную канцелярию".

"Суди, Владыко, по человечеству: какие мы слуги отечеству? До

такой крайности дошли, что нечем одеться, не только в праздничный

день разговеться; работаем и трудимся до поту лица, не съедим в

Христов день куриного яйца; едим мякину вместе с лошадьми; какими ж

мы уже можем назваться людьми? Стали убоги мы, нищи, что не имеем

насущной пищи, кроме одной, как мякины свиной".

"А паче всем народом вопием к тебе, небесному царю: за что такая

власть дана господам и их секретарю? Вотчинники, секретарь и его

приказные делают потехи разные: для своих шуток щупают, ловя нарочно

кур и уток; в работу сенокосную чинят нам обиду несносную; портят баб

и девок, и много иных разных издевок".

"Дошло уже до того - нечем истопить избенки; замучены наши

лошаденки; никакой нет милости и свободы; для всякого особливые

подводы; жены наши и ребятишки на себе таскают дровишки".

"А как придет весна, то жены наши станут ткать кросна; с каждого

домишку по полпуду выходит льнишку. А сверх того для их чести по

фунту дадим овечьей шерсти, по мотку с двора ниток, какой ни был бы

пожиток. И на таких тиранов известных решились мы беспокоить царей

небесных".

"Воспресветлейший владыко! Просим слезно, простирая руки: воззри

на нас - как ныне страждут Адамовы внуки! Великие тягости несем от

земного царя, вотчинников и их секретаря".

Прочитав этот листок, Рыхловский стал вспоминать: кто бы это мог подсунуть ему в шинель такую бумагу?

Ночевал он один в избе, крепко запершись на задвижку. "Неужели вчерашние эстонцы?"

Теперь он припомнил, что, когда он сидел, шинель его свесилась со скамьи, под которой лежали беглые.

"Да эстонцы ли то были? Еще вчера казались они мне не кем иным, как обыкновенными псковскими мужиками?.. Но зачем же ямской староста и почтальон их скрывали, называли их эстонцами? Неужели из боязни, что их убьют? И тут обман!"

Осмотрев свой пистолет, он грозно проворчал: "Ну, подождите!"

Самолюбие его страдало вдвойне: зло посмеялись над ним в Петербурге, во дворце вельможи и дворяне, а теперь при первой же встрече с подлыми крепостными людьми одурачен он и ими... Он же их пожалел, и они же над ним насмеялись!

Зубами заскрежетал от гнева Петр, снова влезая в кибитку.

"Ладно. Сочтемся!"

XII

В Китай-городе между кремлевским рвом и Москворецкою улицей помещался знаменитый Сыскной приказ. Центром его было большое каменное здание палаты - места заседаний начальства. К южной и восточной сторонам его примыкали два острога, а к западной, выходившей на кремлевский ров, приткнулся только что вновь перестроенный "застеночек" (как его величали секретари приказа). Кроме этой пристройки, совсем недавно были закончены две новые казармы для колодников, закладка которых состоялась в дни восшествия на престол Елизаветы Петровны.