Шура когда-то часто вспоминал о своей службе в армии.

Тэ-эк-с... Значит... О чем это я?.. Что же я хотел сказать про Шуру? Или про постель? Нет... Про Водилу!..

Ох, черт, как я устал! Хоть бы один миг вот так полежать спокойно с прикрытыми глазами и ни о чем не думать...

Но как только я закрываю глаза, так сразу же передо мной...

* * *

...возникает пустынная широкая солнечная дорога.

И мы мчимся по этой дороге навстречу слепящему солнцу, а за рулем нашего грузовика сидит мой родной Шура Плоткин и, с искаженным от напряжения и горя лицом, кричит мне:

– Мартын! Мартынчик!.. Ну, сделай же что-нибудь! Ты разве не видишь, что он умирает?! Мартышка, миленький - помоги ему скорей! Я не могу остановиться!..

Я в ужасе оглядываюсь и на пассажирском сиденьи вижу нашего Водилу. Глаза у него закрыты. Белое лицо залито кровью. Из пробитого виска пульсируют и мелкими брызгами лопаются кровавые пузыри...

* * *

– Мартын, сволочь!!!
– со слезами кричит Шура.
– Сделай же что-нибудь!.. Он же погибает! Я не могу отпустить руль!.. Смотри, кто за нами гонится?!.

Я бросаю взгляд в боковое зеркало и вижу, что нас настигает грузовик Лысого! А рядом с Лысым сидит... Бармен с Рудольфом на руках! Господи! Они-то тут при чем?!

У Водилы из уголка рта стекает тоненькая струйка крови, капает на его джинсовую куртку.

Шура гонит машину вперед к блистающему солнечному диску и кричит мне сквозь рев мотора:

– Если он сейчас умрет - его же целый месяц никто даже искать не будет!!!. Все будут думать, что он где-то там работает на Сименса... Они его специально туда продали, чтобы иметь время замести следы!.. Это ты можешь понять?! Как же тебе это в голову не пришло, Мартын?!

Ах, вот оно что... Действительно, как же я это сам не дотумкал?.. Как хорошо, что Шура рядом... Но что же со мной-то происходит? Почему я в полном оцепенении сижу между Шурой и умирающим Водилой, и не могу пошевелить ни лапой, ни хвостом?!.

И тут, на моих глазах, Водила перестает дышать.

– Ну, что, дождался, бездарность?!
– в отчаянии кричит мне Шура и плачет, плачет...
– Он же тебя кормил!.. Он же тебе радовался - море показывал, в ночной бар водил!.. Он же тебя называл "Кысей"... А ты!.. Дерьмо ты, Мартын, а не "КЫСЯ"!!!

* * *

– Кыся... А, Кыся!.. Ну-ка, открой глазки. Ишь, заспался. Кушать пора.

Я открываю глаза. Передо мной - чистое, розовое, свежевыбритое улыбающееся лицо моего Водилы, пахнущего хорошим дешевым одеколоном. У Шуры Плоткина - точно такой же.

Значит, мне это все приснилось?!. Значит, Водила - жив! Вот счастье-то!..

И тут я вдруг, неожиданно для самого себя делаю то, чего никогда не делал с детства, с ушедших в далекое прошлое неразумных Котенкиных времен: я вспрыгиваю на широкое плечо Водилы, и ужасно неумело пытаясь мурлыкать, закрываю глаза от нежной радости и начинаю тереться мордой об наодеколоненную физиономию Водилы! Хотя, если честно признаться, запаха одеколона - не выношу.

– Ну, надо же, какая ласковая тварь!
– удивляется Водила.
– А поглядеть, и не скажешь... На-ка вот покушай, Кыся. Слезай, слезай с меня. Оголодал, небось? И с тетей познакомься. Дианой зовут. А это мой Кыся!..

Гляжу я на эту Диану и глазам своим не верю! Никакая это не "Диана", а самая обыкновенная Манька-поблядушка - судомойка из шашлычной Сурена Гургеновича! Я ее даже однажды со своим Шурой Плоткиным познакомил, и Шура ее трое суток драл, как сидорову козу! У нее в шашлычной отгулы были, так она из нашей тахты семьдесят два часа не вылезала...

Потом она куда-то исчезла, и в шашлычной стали поговоривать, что Манька стала теперь "сильно крутая" - в "загранку" на корабле ходит, дело имеет только с иностранцами, и только за твердую валюту. Даже финские марки уже не берет!

– Ты давай, кушай. Кушай! Я тебе тут в мисочке всего нанес, - говорит мне Водила и поворачивается к этой Маньке-Диане:

– Здоровый у меня Кыся? Гляди, какой богатырь!..

– Видала я и поздоровей, - отвечает ему Манька.
– У меня в прошлом годе был один знакомый еврейчик-корреспондент, так у него кот был в два раза больше!..

* * *

Врет, мерзавка, без зазрения совести! Я уже который год в одном и том же весе. Жаль Шура ее не слышит...

– Только звали того кота очень грубо - "Потап", что ли?.. Или, нет "Михей", кажись... Счас уж и не помню. И этот еврейчик с ним как с человеком разговаривал. Все у нас в шашлычной ошивался. Крыс ловил - бесподобно!

– Кто? Еврейчик?!
– удивился Водила.

– Да, нет! Кот его - Михей...