– Прекрасная жизнь, Мартын. И если ты этого не понимаешь, мне тебя очень и очень жаль.

А мне чего-то вдруг стало его жаль - толстого, ленивого, обожравшегося, пушистого Кота Рудольфа... И его Бармена, которому пятьдесят два, а сердце у него, как у двадцатилетнего. Только он им - этим сердцем - совершенно не пользуется. Во всем себе и своему сердцу отказызает. Не то, что мой Шура Плоткин. Или вот Водила... Тут как раз слышу, Водила говорит Лысому и Бармену:

– Все. По последней сигаретке на ход ноги и разбегаемся по койкам, да?

– Погодите, я вам только пепельницу сменю, - говорит Бармен.

Унес пепельницу с окурками, принес чистую и с упреком заметил моему Водиле:

– А ты все куришь и куришь! Ну, зачем ты куришь?!

– Курить хочется, - незатейливо отвечает Водила.

– Ты не заметил, что вся "крутизна", вся "фирма", все сильно упакованные - уже никто не курит. Как я, например.

– Почему?
– простодушно спросил Водила.

– А потому, что Люди, которые живут хорошо - хотят прожить еще дольше, - назидательно проговорил Бармен и, слышу, тут же воскликнул изменившимся голосом: - Ё-моё!.. Это откуда же у тебя такая зажигалка?! Это же настоящий золотой "Картье"! Ей же цены нет!

– Ну, парень, ты даешь!..
– ахнул Лысый.

Я чуть не зашелся от гордости! Водила снова опустил руку под стол, гладит меня и говорит:

– Это мне сегодня мой Кыся откуда-то приволок. Я после той черненькой прибираюсь в машине, а Кыся мне в зубах эту зажигалку волокет... Видать, кто-то обронил. Завтра утром хочу через корабельную информацию по всему судну объявить - дескать, кто потерял такую-то и такую-то зажигалочку...

– Что, совсем дурак?!
– сдавленным голосом спросил Лысый.

– Почему?
– удивился Водила.
– Человек, может, ищет, с ног сбился...

– Послушайся доброго совета, - тихо сказал Бармен.
– Спрячь эту зажигалку и не вздумай ничего объявлять по судну. Человек, который мог потерять ТАКУЮ зажигалку, может купить себе еще с десяток ТАКИХ зажигалок! Ей цена - минимум три тысячи баксов...

То есть Бармен чуть ли не слово в слово повторил то, что сказала Дженни! Только Дженни чисто по-дамски в сто раз преувеличила возможности бывшего хозяина этой зажигалки. А может быть, она была права, а Бармен, наоборот, недооценил Хозяина Дженни...

– Ладно вам, - сказал Водила.
– Утро вечера мудренее. Посчитай-ка, браток, сколько с нас...

– Нисколько, - прервал его Бармен.
– Имею право угостить старого знакомого и его друга?

– Ну, спасибо тебе, - просто сказал Водила.
– Ежели, что нужно из Мюнхена - не стесняйся. Привезу в лучшем виде. Айда, Кыся, в сумку. Прощайся с Рудольфом.

* * *

Но попрощаться с Рудиком мне так и не удалось. Он уже минут десять как дрых без задних ног.

Поэтому я в последнюю секунду подцепил лапой здоровенный кусок этой самой... Ну, как ее?..
– "осетрины"!
– и захватил его с собой в сумку. Гостинец для Дженни.

Остаток ночи я провел в серебристом "мерседесе" с Дженни, которая клялась мне в любви, и в подтверждении искренности своих клятв, ублажала меня столь изощренно, что я было сильно засомневался в ее утверждении, будто с ней это происходит впервые, и я у нее самый что ни есть - Первый.

Но вот уж на это мне было совершенно наплевать. Важно, что с ней мне неожиданно было очень и очень неплохо.

Осетрину, которую я приволок для Дженни, пришлось сожрать самому. Оказалось, что ей всякие такие натуральные штуки есть категорически запрещено. Кормят ее обычно разными там "Гефлюгель-Крекс", или "Кляйне Либлингскнохен", или, на худой конец, "Крафтфолле Фольнарунг". И строго по часам! Что все это значило - я так и не смог понять. Хотя Дженни искренне пыталась мне объяснить преимущества той еды перед тем, что обычно жру я. Она перечисляли количество витаминов, лекарственных добавок, сухих овощей, и еще черт знает чего, о чем я вообще слышал впервые.

Я же с печалью думал, что эта маленькая утонченная бедняжка, объездившая весь мир, так никогда и не пробовала нашего российского хека, замороженного, наверное, еще во времена ледникового периода, - и не менее искренне сожалел по поводу ее столь примитивных представлений "о вкусной и здоровой пище". Это у нас с Шурой Плоткиным такая книга есть. Шура очень дорожит ею. Он всегда говорит, что эта книга - образец полиграфического и идеологического искусства Сталинского периода. Что это за период, я не знаю, но полагаю, что он слегка позже ледникового. А может быть, и раньше. Понятия не имею.