Многие знали, что биржевой носил в голенище деньги, решили, что его ограбили и убили… Эта версия вполне устраивала исправника. Заполнив протоколы и дав их подписать допрошенным, фои-Бреверн укатил в Кемь.

Теперь некому было мешать занятиям, и кружок вновь собрался в сторожке. Федин решил прочесть рассказ Короленко «Сон Макара», чтобы затем члены кружка сами прочитали его в общежитиях. Приучив рабочих к чтению легальной литературы, можно было бы прочесть им и такую рьяно разыскиваемую полицией нелегальщину, как известный памфлет «Пауки и мухи» Вильгельма Либкиехта,

Прочесть рассказ Федин попросил учителя. Власов был опытный чтец. Он словно рассказывал про жизнь горемык. Слушая его, едва ли не каждый думал: «А не про меня ли написан рассказ?»

Когда учитель дочитал последние строки, в избе долго царило молчание. Никому не хотелось нарушить тишину.

— Да, есть о чем поговорить, — сказал наконец Никандрыч, протирая краем рубахи очки.

Никто не откликнулся. Все были захвачены думами о своем, затаенном и выстраданном…

Как всегда, из сторожки вышли далеко за полночь. И на этот раз Федин возвращался вместе с Васей и дочерью пилостава, вполголоса отвечая на их вопросы. Его забавляло их детское удивление тому, что он «все знает». Вместе с тем он радовался, замечая, как ширится круг их интересов. «Славные ребятки, — думал он, глядя на них, — из таких-то и вырастают незаметные герои».

Едва Федин со спутниками поднялся с речного льда на заводскую улицу, как сзади послышался звон бубенцов.

— Исправницкая тройка гремит… Ночь ведь! Быть заварухе, — настороженно глядя на Федина, проговорил Вася.

— Зайду-ка я лучше домой, — грустно улыбнулся Федин, — а то вдруг ко мне пожалуют.

Парень с девушкой вернулись на берег.

Тройка, лихо взлетев на берег, остановилась у заводской конторы. Размахивая руками, ямщик побежал к дому управляющего. Из кибитки вылез исправник. В доме зажгли лампу, затем другую, и вскоре на улицу вышел сам старик.

— Опять напасть какая-то? — хриплым со сна голосом спросил он исправника.

— Иначе бы ночью не прискакал. Пошли в контору.

Василий переглянулся с Надей. Не говоря ни слова, она куда-то побежала, а Васька залез в сарай с дровами.

— Вы политических ссыльных на работу берете? — спросил исправник, освещая лестницу электрическим фонарем.

— Только одного, да и то статистиком.

— Покорнейше благодарю! Я узнал об атом сегодня из письма Агафелова. Он связывает исчезновение биржевого мастера с пребыванием здесь ссыльного. Тот по его приказу вел наблюдения за рабочими, и, видимо, кто-то пронюхал об этом.

— Статистик едва на ногах держится, где ему…

— Боевую дружину и умирающий организует! — сквозь зубы процедил исправник.

Когда они вошли в кабинет управляющего, фон-Бреверн сбросил на диван шинель. Сутулясь, управляющий подошел к шкафу и вынул личное дело Федина.

— Ему повсюду разрешено жить. Читайте сами, — глухо проговорил старик. — Повторяю: человек едва на ногах держится, чахотка…

Щуря глаза, исправник прочитал справку земства и свидетельство из Архангельска.

— Каждый отвечает за свой участок. Я волен выслать из уезда любого, кто покажется мне подозрительным. Пошлите сторожа за Фединым, чтоб немедленно шел сюда.

Вскоре без стука открылась дверь, и в кабинет пролез сторож, за ним вошел Федин.

Исправник молча показал ему на стул. Федин сел, внимательно рассматривая полицейского.

— Догадываетесь, зачем вызвал? — спросил фон-Бреверн, барабаня пальцами по столу.

— Пока нет.

— По обвинению в политическом убийстве биржевого мастера! Уже есть данные.

— Никаких данных нет, — спокойно ответил Федин. — Во-первых, не доказано, что он убит, во-вторых, нет никаких улик против меня.

— Я арестую вас.

Федин молча пожал плечами.

— Опять заваруха на заводе пойдет, — возмутился управляющий. — Опять работа сорвется, а кому отвечать? Агафелову любо с меня ответ спрашивать…

— Это меня, милейший, не касается, — раздраженно отмахнулся от него исправник. — У каждого свое дело…

— А я свидетельствую, что господин Федин до позднего вечера в конторе занимался, а биржевой мастер прямо от меня в Сороку ушел. Вы сами в протоколе записали показания рабочих. Я свидетельствую, — и старик, как на присяге, поднял руку.

Это было неправдой. Федин весь вечер просидел у себя дома, но старик боялся, что арест политика нарушит работу на заводе.

— Это заявление существеннее первого. — В раздумье исправник вынул сигару и, выплюнув откушенный кончик, закурил ее.

Расхаживая по кабинету и дымя сигарой, он с любопытством посматривал на Федина, которого из-за дыма охватил приступ мучительного кашля. Остановившись перед Фединым, исправник осторожно сбросил в пепельницу столбик серого пепла.

— В конце концов я ротмистр, а не бурбон, — вполголоса заявил он. — Мурыжить вас не стану, вы и так на ладан дышите. Даю срок, чтобы в двадцать четыре часа в моем уезде вас не было. Иначе не взыщите, прямо по этапу отправлю в Архангельск «на предмет выяснения», как пишется в сопроводительной. Можете идти.