Федин встал.

— Жалея вас, — остановил его исправник, — даю полезный совет — отправляйтесь на родину, к папаше и мамаше. Сейчас такое время, что вам легко влипнуть в новую переделку.

Выйдя из конторы, Федин задумчиво побрел к дому, не замечая, что позади кто-то идет.

— Кирилл Афанасьич, — не выдержал, наконец, Вася. — Что случилось?

— Высылают меня. В двадцать четыре часа должен выехать из Сороки, — не удивляясь неожиданному появлению парня, вздохнул Федин. — Поеду на родину.

— В учительской свет, зайдем к Власову? — И, не спрашивая согласия, Вася взял Федина под руку и повел к школе. Едва они переступили порог комнаты, как парень бросился к пилоставу…

Утром Федину выдали расчет, в обеденный перерыв Иван Никандрович принес откуда-то добытые тридцать рублей и договорился, что Федин доедет до Сухого Наволока и там подождет его и Власова.

Поздно ночью в Сухом Наволоке они расстались.

Прислушиваясь к скрипу полозьев своих саней, Федин не радовался возвращению домой. Было жаль расставаться с людьми, к которым за два месяца сильно привязался. Тяготило и то, что он не успел создать на заводе революционную организацию.

Вскоре после отъезда Федина заболела Верунька.

У нее поднялась температура, и девочка, обычно ласковая и спокойная, начала капризничать и хныкать, жалуясь на боль не то в груди, не то в горле. Вскоре она перестала есть и просила лишь холодного молока.

На беду, врач зачем-то уехал в Архангельск, а фельдшер на радостях запьянствовал. Вначале Двинскому казалось, что у ребенка корь, но на третьи сутки Верунька начала хрипеть.

Александр Александрович попытался по телефону вызвать фельдшера, проживавшего в Сороке, но через час пришел ответ, что фельдшер может приехать только на следующий день. Когда Двинской вернулся с почты домой, он увидел у кровати ребенка рядом с женой и тещей старуху-знахарку. Его приход явно помешал. Обе старухи, насупившись, отвернулись, а Софья торопливо проговорила:

— Поди, поди, Александр, я пол зачну мыть, мешать будешь…

— Ты тут что-то неладное задумала… — начал было Двинской. — От бабьих затей…

— А уж дозвольте, Лександр Лександрыч, нам самим знать, — вмешалась теща. — Чай, не одно дите у меня рожено и в хорошие люди выведено! Знаем и без вас, как поступить!

Тещу Двинской не любил и спорить с ней не хотел. Хлопнув дверью, он ушел в музей. Попытался заняться определением видов собранной им коллекции мхов, но не мог сосредоточиться. Не лучше пошло дело и с обработкой цифровых данных, полученных во время поездки. Он попробовал прочитать свою незаконченную статью, но вскоре поймал себя на том, что уже третий раз перечитывает один и тот же абзац. Мысль о ребенке не давала покоя, и только сейчас он понял, что совершил глупость, оставя Веруньку в руках знахарки.

Торопливо подходя к дому, Двинской увидел, что из раскрытой двери бани вырвалось на морозный воздух густое облако пара. Из бани вышла Софья с закутанным ребенком на руках, за ней — теща с медным тазом и, наконец, знахарка. В руках у нее была закрытая корзинка, откуда раздавался визг щенка.

Словно кто-то сжал сердце Двинского… Он даже застонал от отчаяния, поняв, что Веруньку «лечили». По своим записям о народной медицине в Сумском Посаде он знал, что существует такой обычай: в старательно натопленной бане знахарка, не щадя себя, наддавала пару, потом, раздев ребенка и положив его в медный таз, нашептывала «тайные слова» и терла щенячьей головой о голову ребенка, грудь о грудь, руки о лапы, чтобы болезнь перешла на щенка, которого полагалось закопать или утонить, а вместе с ним и перешедшую на него болезнь…

— Что ты делаешь? — только и смог проговорить Двинской, когда мимо него проходила жена.

Она виновато отвела глаза, но теща взглянула на него с такой яростью, что Двинской махнул рукой.

Ребенка унесли в избу к теще… Значит, «лечение» еще не закончилось… Двинской прошел в свою половину, сел у окна и, подперев ладонью отяжелевшую голову, задумался, подавленный и утомленный. Долго он просидел, не шевелясь, пока наконец от тещи не принесли дочурку.

Он взял ее на руки. Со слипшимися от пота кудряшками, с вытаращенными глазенками, девочка широко раскрывала ротик, из которого с трудом вырывалось хрипение. Видимо, надо было разрезать душивший ребенка пузырь, но резать было некому да и нечем. Ни Двинской, ни окаменевшая в отчаянии жена, ни назойливо причитавшая теща не могли спасти задыхающуюся девочку.

Смотреть на умирающего от удушья ребенка и не быть в силах хоть чем-нибудь помочь ему!.. Двинской не помнил, как жена взяла из его рук навеки затихшую Веруньку…

В суете похорон и в нелепом поминальном обеде Двинской не участвовал. Это время он прожил в каком-то оцепенении.

Какие-то кумушки напели теще, и она на другой же день после похорон объявила Двинскому, что девочка погибла из-за его безбожия. Старуха принялась наговаривать разные ужасы Софье.

Обстоятельства складывались для Александра Александровича совсем плохо — домой было лучше не показываться.

К счастью, вовремя подоспела дружеская подмога. В конце Посада жил инвалид Дуров, в доме которого Двинской изредка устраивал читку газет. Однажды поздно вечером, бодро постукивая деревяшкой, заменявшей ему ногу, Дуров вошел в музей. Двинской сидел, охватив руками голову.

— А подался бы ты, приятель, на тоню! — посоветовал Дуров. — Чем здесь голову ломать, пожил бы там один, рыбку поудил, побродил бы по берегу — нет ли в рябиннике птицы какой. А тем временем все наладится, и бабы перестанут дурить… Ступай-ка завтра с утра.