— Что с вами? — спросила Гэрриет, глядя на его лоб. В голову ей почему-то упрямо лезли летающие тарелки Элизабет Пембертон. — Вам плохо?

— Мне хорошо, — не очень внятно пробормотал Кори. — А моей машине еще лучше. Она уже утиль. Он нетвердыми шагами направился в гостиную.

— Боже мой. — Стряхнув оцепенение, Гэрриет засеменила за ним. — Вы еле держитесь на ногах.

Она нырнула под стол, где находился выключатель каминного бра, одновременно пытаясь натянуть подол ночнушки на голый зад.

— Пожалуйста, простите, что я так долго продержала вас за дверью… Я вызову врача.

— Я прекрасно себя чувствую, — промычал Кори. — Вот только по дороге у меня кончилось курево, а так все замечательно. — Дрожащей рукой он нашарил сигарету в зеленой нефритовой сигаретнице на столе. Гэрриет отыскала спички и поднесла ему огонь.

— Посидите, я сейчас приготовлю крепкий чай с сахаром, — сказала она.

— Не надо. Лучше дай чего-нибудь выпить.

Пожалуй, этого ему уже хватит, решила Гэрриет и сказала вслух:

— У вас будет алкогольное отравление.

— Я же сказал, я прекрасно себя чувствую, — вскинулся он. — Я шел пешком с того конца деревни… по белой линии. Но, как видишь, дошел. И теперь имею право утолить жажду. Так что уж будь добра…

Гэрриет налила ему стакан виски с содовой, и он сразу же отхлебнул больше половины.

— Что ж вы не позвонили? — спросила Гэрриет. — Я бы за вами приехала.

— В баре у меня кончились монетки, — ответил он. — И, кстати, там у тебя, кажется, оставался фунт на хозяйственные расходы — так я сегодня его забрал… Хочешь выпить?

Гэрриет взглянула на часы. Ровно три. Через три с половиной часа ей кормить Уильяма.

— Не стесняйся, — сказал Кори.

Она налила себе рюмочку белого вина.

Тритон поскреб когтями меховой коврик у камина, дважды повернулся вокруг себя и уселся поближе к остывающим углям.

— Может, все-таки сделать чаю?

— Лучше поговори со мной несколько минут. Мне не с кем поговорить.

Сдерживая зевоту, Гэрриет забралась на диван и поджала под себя голые ноги. Она их не брила несколько месяцев, но в таком состоянии Кори вряд ли это заметит.

— Хороший был вечер? — вежливо осведомилась она.

— Чудовищный. Элизабет сказала, что будут все свои. Куда там «все свои»! Я приезжаю к девяти, а там уже сидят три семейные пары и одна тридцатипятилетняя подруга, у которой на лбу написано: «Сдается внаем». Ясно, высвистали специально для меня. Джеральдина, Дженнифер или что-то в этом роде. За ужином мы, конечно, сидим рядом, а остальные поглядывают исподтишка — как, мол, они там? — будто кобеля с сукой вяжут.

— Красивая она? — спросила Гэрриет.

— Красивая, тут ничего не скажешь. Только смеялась слишком много и все время лезла ко мне с вопросами: и сколько лет моим детям, и над каким сценарием я работаю, и люблю ли я балет, потому что она его о-бо-жает!.. После обеда меня опять приставили к ней, а Элизабет у меня за спиной корчила какие-то страшные рожи — думала, что я не вижу, — все, мол, идет шикарно, просто отпад! Вот именно, отпад. В полночь она меня спрашивает, не затруднит ли меня отвезти эту Дженнифер, то ли Джеральдину, в ее загородный дом в Гаргрейве.

В голосе Кори сквозило раздражение, но бледное лицо оставалось совершенно бесстрастным. Он допил виски и с величайшей осторожностью поставил стакан на стол.

— Пока я ее вез, она увешала мне все уши какой-то лапшой: как она бросила Лондон и своего мужа-маклера, он, понимаете ли, не хотел детей и вообще трахал свою секретаршу, и только здесь, на севере, она наконец-то встретила людей искренних и бескорыстных. Ох, как мне завтра влетит!

— От кого? — не поняла Гэрриет.

— От Элизабет. За нарушение приличий.

— А вы разве нарушили какие-нибудь приличия?

— Ну да. Не переспал с этой Джеральдиной, или Дженнифер, или как ее там.

— Ваша классная дама могла бы вами гордиться, — заметила Гэрриет.

— Я знаю, — сказал Кори. — Только это меня и утешает. Сделай милость, плесни мне еще немного. Спасибо.

— А она что, так хотела с вами переспать?

— Она хотела, чтобы я с ней переспал. Она боится остаться одна, и ей обязательно нужен мужчина, не я, так другой — просто чтобы был. В машине она успела сбрызнуть себя духами — незаметно, как ей казалось, а когда подъехали, она вдруг запрокинула голову и замерла: ждет, стало быть. Но мне, знаешь ли, все эти страсти нужны, как рыбе зонтик, так что я просто вышел и открыл ей дверцу. Тут она зарыдала, выскочила из машины и бегом к своему дому. Потом еще несколько минут ключ не могла найти, корова такая, пока не вытряхнула всю сумку прямо на крыльцо. А я смотрел на нее и чувствовал себя последней скотиной. Не знаю, какой черт дернул меня тогда пристегнуться ремнем — я уже лет сто этого не делал, — но я таки пристегнулся, и поехал, и на Фэрмайл врезался прямо в дерево… Черт, как наши хозяйки любят одиноких мужчин! — Речь его становилась все бессвязнее. — Если мужчина один, они ни за что не оставят его в покое. Мужчины-одиночки — они в наших краях на вес золота. Мужчины, которые спят в одиночку… в одиночке. Ничего, я привык спать в одиночке, пока был женат на Ноэль.