— Барин, чего с арештанткой делать? Еще смотреть будешь, али пущай к своим идет? — спросила, подойдя к нашему столику, хозяйка.

— Пусть еще отдохнет, — ответил я, не желая пока встречаться со странной амазонкой.

— Мне что, пусть отдыхает. Только у ей кынжал вострый спрятан под подушкой. Может, солдата кликнуть? Не ровен час, грех какой сотворит.

— Пусть ее, — сказал я, не рискнув стать доносчиком. О чем тут же, по здравому размышлению, пожалел. Бабенка с такими талантами вызывать влечение и ненавистью к противоположному полу, была явно социально опасна. Однако презрение к стукачам, воспитанное при социализме, оказалось сильнее здравого смысла, и я ничего не сказал сержанту, когда он подошел справиться о своей подопечной.

— Не померла турка? — спросил он, жадно поглядывая на штоф.

— Если ей дать отдохнуть и нормально кормить, она нас с тобой переживет, — сказал я ему. — Ты можешь разрешить ей ехать на телеге?

— Так там для нее места нет, — ответил он. — Ребятишки, опять-таки, скарб. Когда в вёдро и дорога хороша, так оно ничего. А в мокредь, да по грязюке, кобылка не потянет. Нет, никак нельзя, ваше благородие.

— А коли я подводу куплю, тогда разрешишь? — зачем-то спросил я, хотя до этой минуты у меня и в мыслях не было заниматься судьбой «турчанки».

«Неужели она меня так сильно зацепила?» — подумал я.

— Ежели да кабы, во рту растут грибы, — фамильярно ответил сержант. — Купи, ваше благородие, отказу не будет.

Я кликнул трактирщика и попросил сторговать мне подводу с лошадью.

У этого человека, кажется, не было нерешаемых проблем. Он тут же предложил несколько вариантов, как будто заранее готовился торговать подводами. В наши переговоры вмешался конвойный, и мы, после пространного торга, сошлись на пятнадцати рублях серебром за всё про всё, включая упряжь. Из этих денег, без сомнения, пятерка ушла на комиссионные трактирщику. Сержант за покладистость и «добрую волю», получил кружку «господской» водки, рубль серебром, а солдаты полтинник на пропой.

Когда покупка устроилась, и все оказались удовлетворенными, я подошел к самой героине события. Не знаю, что она думала обо мне, но на губах ее змеилась победная улыбка. Это меня задело, и наш разговор сложился очень сухо. Я посоветовал женщине лучше питаться и дал денег на дорогу. Ассигнации арестантка взяла без тени признательности, как нечто само собой разумеющееся.

Теперь она выглядела значительно бодрее, чем раньше. Ее горячие глаза притухли и были полузакрыты. Щеки, омытые от придорожной пыли, слегка порозовели.

Говорить нам было не о чем, и я, чтобы заполнить паузу, сказал дежурную банальность:

— Ты даже не сказала, как тебя зовут, красавица? — «Турчанка» никак не отреагировала на вопрос.

Она даже отвернулась, но когда я уже собрался отойти, сказала:

— Вина на тебе большая, много плохого натворил, Алексей Крылов! Не тем служишь, не с теми дружбу ведешь!

При этом она смотрела не на меня, а на Ивана, ожидавшего у трактирного крыльца конца нашего разговора.

Меня ее слова должны были бы ошарашить, но после недавно выпитого здоровенного фужера, легшего на всё «скушанное» раньше, я был в приличной расслабухе и не удивился даже тому, что она назвала меня по имени и фамилии.

— А с кем дружить прикажешь, с тобой что ли? — легкомысленно спросил я. — Так ты кинжал за пазухой держишь.

«Турчанка» дернула по сторонам глазами, в них были испуг и ненависть. Мне стало жалко денег, истраченных на нее. Мальчонка, бывший за кучера на подводе, в которой она теперь лежала, услышав про кинжал, с любопытством повернул к нам голову.

— Не будет тебе удачи, коли не вернешь суженую, — словно заклинание, начала бормотать женщина. — Уйди от нас, нет тебе здесь места, чужой ты…

От всей этой мути меня начала душить злоба. Будь я трезвее, то, вероятно, сумел бы правильно оценить ситуацию и попытался выудить у своей противницы хотя бы какую-нибудь информацию.

Не хочется повторяться, но мне постоянно действовало на нервы то, что слишком много людей пытаются активно вмешаться в мою судьбу и управлять поступками.

— Если ты такая крутая, так чего же тебя гонят по этапу? — насмешливо спросил я. — Что же те, с кем ты дружишь, тебя не выручат?

— Подавишься ты своими словами! — зашипела она, обжигая меня ненавидящим взглядом. — Кровавыми слезами умоешься!

Продолжать разговор в таком тоне было бессмысленно.

Поставить в нем точку — кулаком в глаз — я не мог, она была всё-таки женщиной, к тому же больная, а попусту базарить с ненормальной бабой было недостойно. Однако оставлять за «турчанкой» последнее слово мне показалось обидным, и я, нарочито перестав обращать на нее внимание, окликнул начальника конвоя: