— А если кто в пути помрет? — полюбопытствовал я.

— Тогда по всей форме рапорт сочиним.

— А ты что, грамотный?

— Никак нет, — немного смутившись, ответил сержант.

— Так как же ты рапорт писать будешь?

— Ежели поблизости есть поп, то он пишет, а нет, то в ближайшем городе комендант.

Мы замолчали, наблюдая, как раскованные арестанты обносят товарищей водой, а ребятишки, приехавшие на телеге, раздают им узелки с едой.

— Покормить их можно? — спросил я сержанта.

— Вообще-то не положено, — ответил он, — но ежели ваше благородие, пожалует солдатикам на водочку, то оно не возбраняется.

Я кивнул и отправился в трактир договориться с хозяином, чтобы он накормил «душегубов» за мой счет, а солдатам налил по лафитнику водки.

Трактирщик со своими половыми вмиг организовали кормежку этапа. Угощение вызвало оживление и у кандальников, и у солдат. Теперь на меня поглядывали дружелюбными, а некоторые и умильными глазами.

Пока арестанты ели, я отошел в сторонку, чтобы им не мешать. Почему-то люди, попавшие в экстремальную ситуацию, всегда вызывают к себе повышенный интерес. Я не был исключением и с любопытством рассматривал узников.

Постепенно их лица начали приобретать индивидуальности. «Душегубы» в своем большинстве выглядели как замученные крестьяне, вроде моих прежних знакомцев-разбойников. Только у нескольких рожи были явно бандитские. У таких, видимо, наиболее опасных преступников, кроме цепи на поясе, были еще и ножные кандалы.

Шестеро женщин, шедшие с этим этапом, старались держаться вместе и никак не реагировали на шуточки, которые начали отпускать в их адрес повеселевшие колодники.

Одна из них привлекла мое внимание. Она выделялась изо всех восточными чертами лица и по всем признакам была тяжело больна. На ее худом, сером от пыли лице лихорадочно горели глаза. Я подошел к ней. Женщина вяло, как-то машинально жевала пирог с мясом. Вблизи было видно, что ее изможденное тело терзала многодневная непреходящая усталость.

— Ты больна, милая? — спросил я, когда ее лихорадочный взгляд остановился на мне.

Женщина не ответила и опустила веки. Мне стало неловко столбом торчать перед ней, и я отошел в сторону.

— Она из турецких или татарских народов, — пояснил мне словоохотливый сержант. — Барина, говорят, до смерти зарезала, вот ее и засудили. А теперича совсем плохой стала, видать через два перехода помрет.

— Я хочу ее осмотреть, — неожиданно для самого себя, сказал я. — Может, удастся чем-нибудь ей помочь.

— Это навряд, ваше благородие, однако, воля твоя, посмотри, — понимающе хмыкнул он, — вреда от того никому не будет.

Сержант распорядился, и один из солдат «отомкнул» женщину от общей цепи. Сама арестантка отнеслась к временному освобождению совершенно безучастно. Я протянул ей руку и помог встать с земли.

— Пойдем, милая, в трактир. Я лекарь, постараюсь тебе помочь.

Женщина послушно двинулась за мной, семеня мелкими шажками. Трактирный хозяин удивленно посмотрел на меня, когда я попросил указать мне свободную комнату. Он ничего не спросил и проводил нас в пустой «нумер», представлявший собой каморку с низким потолком и тусклым слюдяным окошечком. В ней было совсем темно.

— У тебя что, нет комнаты со светом? — спросил я. — Здесь же ничего не видно.

— Виноват-с, — заюлил трактирщик. — Я думал-с, вам, ваше сиятельство, для удовольствия-с и чем темней, тем слаще-с.

Мы прошли за ним во вполне приличную горенку, и я прервал его щебетание:

— Вели своим бабам дать женщине умыться.

Оставив арестантку в комнате в ожидании воды для мытья, я вернулся в трактирный зал, где перед новым полным штофом меня ждал Иван. Был он необыкновенно мрачен и не глядел в мою сторону.

— Что случилось? — спросил я. — Ты чем это недоволен?

— Зря ты с бабой связался, Лексей Григорьич, не к добру это, сердцем чую. Уж коли так на блуд потянуло, гулял бы с простыми.

— Да ты что, очумел, какой еще блуд! Женщина при смерти, я ей помочь хочу.

— Какой не знаю, только оставь ты ее, ради Бога, у нас и своих делов хватает. Чего это тебя так разрывает всяким помогать?..

— Ты можешь объяснить, чем она тебе так не понравилась?