— Сделаем вид, что просто засиделись допоздна, чтобы не вызвать ни у кого подозрений.

Досадно, что мнение Дубининой и Нестерова его всё же волнует. Видимо, наши отношения должны стать более близкими, чтобы он, наконец, определился и необходимость прятаться от других отпала.

— Идем, — говорю я, поднимая с песка оставленный пустой бокал. Нельзя, чтобы разговор слишком затянулся. — Нам пора.

На этом этапе ему должно быть меня мало, а времени, проведенного вместе — катастрофически недостаточно. И по разочарованному лицу Никиты я вижу, что манипуляция удалась. Но чувствую, что условная договоренность встретиться ночью греет душу нам обоим, словно маленькая искорка, тлеющая внутри. Но достаточно легкого дуновения ветерка, чтобы она разгорелась в настоящее пламя.

Сахаров первым сноровисто поднимается с песка и подает мне руку, чтобы помочь. В этом прелесть его типажа: он сделает так, как я скажу, подчинится, даже если ему что-то не нравится. Уступит. Сделает всё по-моему. Идеально.

Снова вкладывая пальцы в его ладонь, чувствую приятное покалывание на коже. А судя по тому, что он не сразу и с явным сожалением отпускает мою руку, сегодня меня ждет очень приятный вечер.

Ощущение собственного превосходства и маленькой, но победы, распирает меня изнутри, как гелий, в воздушном шарике. А то, что теперь у нас с Никитой есть тайна, недоступная Нестерову и Дубининой, заставляет испытывать странное счастье, граничащее со злорадством.

К лагерю мы подходим молча. Солнце стало желто-оранжевым, как яркий яичный желток, и зависло над горизонтом, почти окунувшись в море. Резко похолодало, но пока не настолько, чтобы замерзнуть, и отсутствие дневной жары больше радует, чем огорчает.

— Успела проголодаться, Лана? — добродушно поддевает Дубинина, хлопочущая у костра.

Хозяйственная Лерка уже успела нарезать овощи, а в котелке над огнем булькает что-то, распространяющее соблазнительный аромат рыбы и специй. Рядом на решетке подогревается до хруста круглая лепешка-лаваш.

Усмехаюсь:

— До того момента, как пришла сюда, я об этом не догадывалась.

Никита садится ближе к кострищу, пока Лера увлеченно помешивает содержимое котелка.

Еще только начинает смеркаться, а под куполом тента уже загорелась пара больших фонарей, работающих на солнечных батареях. Под одним из них я замечаю Нестерова, который снова что-то чертит на листе, приколотом к папке-планшетке. Переворачивает её то так, то эдак, потом стирает не угодившие чем-то линии и рисует новые.

— Это хорошо, — бормочет Дубинина, рукой разгоняя над котелком белый пар. — Скоро будем ужинать.

Кажется, все время пока меня не было, она продолжала пить оставшееся шампанское, потому что язык у нее слегка заплетается. Это к лучшему. Значит, и спать она отправится первой.

Солнце нырнуло в воду почти наполовину, раскрасив часть неба в розово-красные оттенки и скоро стемнеет. Сажусь у огня рядом с Лерой и Ником. Интересуюсь:

— Что на ужин?

— Овощи, уха и лепешки, — отвечает Дубинина и пробует ложкой варево. — Кажется, готово.

При этих словах Марк откладывает свои рисунки и тоже садится поближе. Помогает Лере разлить уху по тарелкам. Я напрягаюсь в его присутствии, но он больше не пытается меня поддеть.

День был длинным и, когда на остров опускается темнота, мы просто с удовольствием едим уху, хрустим свежими овощами и зеленью, отрываем куски от горячих, пахнущих свежим хлебом лепешек.

Тишину нарушает стук ложек о тарелки, мерный хруст, шум прибоя и трескотня вездесущих кузнечиков. В воздухе витает стойкое ощущение, наконец начавшегося лета, сухого и теплого.

У таких вечеров есть своя магия. Они полны спокойствия и умиротворения, отчего в душе селится стойкое ощущение, всё и всегда будет хорошо, и всё получится, что бы ты не задумал.

— Что-то я устала, — первой зевает Дубинина. — А завтра хочу встать пораньше, чтобы выйти в море на сапах, пока вода спокойная.

— Доброй ночи, — киваю я с улыбкой, стараясь, чтобы она вышла не слишком плотоядной.

Лера тоже желает мне приятных сновидений, не подозревая о том, что спать я не собираюсь. А потом просит Сахарова:

— Проводишь меня, Ник?

— Минутку, родная, — отзывается он и добавляет: — Сейчас, только пиво допью.

Она уходит, оставив посуду на импровизированном столе, а Ник с Марком еще какое-то время разговаривают. Потом со звоном соприкасаются полупустыми бутылками.

Нестеров вечером подозрительно молчалив и задумчив. Может считает, что я на него обиделась? Но что бы он ни думал, мне вообщем-то все-равно.

Ник залпом допивает всё, что осталось в его бутылке. Жмурится, словно пил не пиво, а горькое лекарство, и вытирает рот тыльной стороной ладони, исподтишка глядя на меня.