Роман и Лидия Константиновна буквально задыхались от смеха.

– Антоша, Господи, ха-ха-ха!!! Ох, – смеялась тётушка.

Роман просто весь трясся, еле удерживаясь на стуле.

– Браво, браво! – раздался за окном весёлый, но и, как всегда, спокойный голос Рукавитинова.

– Николай Иванович! Здравствуйте, любезный! – оживлённо воскликнул Антон Петрович.

– Прошу простить за подглядывание. – Показавшись в окне и отодвинув плеть винограда, Рукавитинов приподнял бежевую старомодную шляпу. – Но я давно уже не имел честь наблюдать такого мастерства. Браво, Антон Петрович!

– Merci, друг мой!

– Заходите, Николай Иванович, – позвала Рукавитинова Лидия Константиновна, – пополдничаете с нами.

– С удовольствием.

Рукавитинов скрылся и вскоре вошёл в дверь веранды. Он был в светлой косоворотке, заправленной в широкие парусиновые брюки. В одной руке он держал шляпу, в другой – белый коленкоровый портфель.

– Как чудно, что вы зашли, – проговорила Лидия Константиновна, подходя к нему. – Хотите холодного молока с земляникой?

– С удовольствием!

– Аксюша! Принеси стакан молока! Садитесь, пожалуйста, Николай Иванович.

– Ой, как славно, – пробормотал Рукавитинов, кладя шляпу на подлокотник дивана и садясь за стол. – Сегодня парит прямо с утра. Я вышел было половить моих чешуекрылых, но дальше огородов не продвинулся.

– Что, так жарко? – спросил Антон Петрович.

– Очень. Но барометр чуть склонился.

– К грозе?

– Да. Понижение давления.

– Дай-то Бог. Хоть огурчики польёт, – заметила Лидия Константиновна.

– Грибы! Грибы! Вот что необходимо русскому желудку. Грибы и огурцы! – Антон Петрович прохаживался по террасе, заложив руки за спину.

– Ну, грибы-то не грибы, а я прохладу предпочитаю жаре, – заключил Николай Иванович, выкладывая на стол свой портсигар.

Тихо вошла Аксинья, сняла с подноса стакан молока на блюдечке и, поставив перед Рукавитиным, удалилась.

– Ах, как хорошо, – пригубил он молоко.

– Попробуйте землянику. Эта особенно хороша.

– Спасибо, спасибо. Попробую.

Николай Иванович взял одну ягоду, аккуратно положил в рот и запил молоком.

– Николай Иванович, вы согласны с дядюшкиной критикой современного искусства? – с улыбкой спросил Роман.

Рукавитинов пожал узкими плечами:

– Видите ли. Я почти девять лет не был в городе. Не считая, конечно, нашего. Так что я безнадёжно отсталый человек в искусстве. Вот в энтомологии или, скажем, в неорганической химии я ещё кое-что смыслю. А в “Антигоне” я ноль.

– М-да… – Антон Петрович остановился у окна. – Ну а про баню вы не забыли?

– Не забыл. Вон все мои вещи. – Он кивнул на портфель.

– Чудесно! Люблю поповскую баньку. Но туда надобно идти компанией. Тогда совсем хорошо.

– Хотя при такой погоде и пар не в радость.

– Ничего, ничего! Пар всегда в радость, Николай Иванович, дайте только до бани добраться!

– Доберёшься, Антоша, я тебе панамку дам, – усмехнулась тетя.

Николай Иванович выпил молоко, отёр усы и бородку платком:

– Чудный напиток. Много кальция.

Антон Петрович посмотрел на часы:

– Однако пора собираться. Красновский скоро подъедет.

– Всё давно собрано, Антоша. Вот ваши вещи. – Лидия Константиновна кивнула на стоящую в углу объёмную плетёную корзину с крышкой.

– Отлично. Теперь дело за Красновским.

И словно в ответ за окнами послышался лёгкий шум приближающейся брички.

– Панаму мне, пана-а-а-аму!! – громким басом пропел Антон Петрович и, подхватив корзину, двинулся к выходу.

Все поспешили за ним.

Красновский на этот раз правил сам и был настолько озабочен предстоящим событием, что не пожелал даже сойти с брички.

Быстро погрузились и поехали на бойкой Костроме.

– Мой барометр не врёт! – со спокойной улыбкой поднял голову Рукавитинов.

Все посмотрели на небо. С запада оно заволакивалось слоистой рябью облаков.

– Дождя не будет, не радуйтесь, – поправил Антон Петрович не очень хорошо сидящую на его голове панаму.

– Посмотрим.

– Только бы не бабы топили, только б не бабы… – бормотал Красновский, похлёстывая и без того резво бегущую лошадь.

Роман улыбнулся, вспомнив страсть Петра Игнатьевича к русской бане, и вереница связанных с этим воспоминаний ожила в памяти. Романа всегда удивляло, как сильно преображался этот флегматичный, не очень подвижный человек, переступая порог бани. В нём словно просыпался другой, неведомый Красновский, ранее дремавший и очнувшийся только в тёмном жарком пространстве, среди прокопчённых брёвен и клубящегося пара. Этот второй Пётр Игнатьевич был абсолютным антиподом первого: он рычал, ревел, как медведь, с необыкновенной подвижностью и страстью передвигаясь по бане, набрасываясь с веником на окружающих. Одновременно он преображался и моментально, становясь невероятно сообразительным, давал множество дельных советов, как кому париться: речь его из вялой и односложной превращалась в живую, быструю, остроумную, он непрерывно извергал массу острот, каламбуров, присказок и поговорок, которые совместно с паром, веником и горячей водой производили на всех ошеломляющее впечатление. Даже Антон Петрович как-то терялся и стушёвывался во время “банного преображения” Красновского, и теперь, когда они на рысях подъезжали к утопающему в зелени дому о. Агафона, Роман заметил первые черты робости на дядином лице. Одновременно всё явственней чувствовалось пробуждение второго Красновского.