– Резвей, резвей, цыганочка! – покрикивал он на лошадь.

– Мы к благоверному сначала? – спросил Антон Петрович.

– Время, время дорого! К Каракалле! К Каракалле! – Красновский натянул правую вожжу, и лошадь, всхрапнув и перебрав стройными ногами, свернула, понеслась по узкому проходу между двух плетней. За левым тянулся огромный сад о. Агафона, правый огораживал его пасеку.

– Потише, расшибёмся… – бормотал Антон Петрович, глядя, как стремительно надвигается массив показавшейся впереди бани.

Но Красновский № 2 знал край:

– Прррр! Стоять, холера ясная! Мяснику отдам!

Скаля забитый пеной и раздираемый удилами рот, лошадь остановилась в трёх шагах от двухэтажного деревянного строения, которое можно было назвать чем угодно, только не баней.

Роман спрыгнул на землю. Воистину это было невероятное сооружение: выстроенное на самом берегу крутояровской реки из массивных сосновых брёвен, своим первым этажом она напоминала обычную избу с двумя маленькими окнами и просторным резным крыльцом; второй этаж больше походил на сторожевую башню времён крещения Руси или на колокольню раскольничего скита. Эта башня-колокольня исполняла роль трубы и коптильни, поэтому была вся чёрная, и если приглядеться, сквозь перила и переборки можно было различить в ней индюшьи тушки или рыбины, подвешенные для копчения.

Баня строилась лет пятнадцать тому назад по идее и архитектурным разработкам Красновского, но на средства о. Агафона. Прямо за баней открывалась купальня, то есть попросту плавный ступенчатый спуск в воду с большим дубовым столом по правую руку, позволявшим пить чай, стоя по грудь в воде. Едва прибывшие слезли с брички, как в дверь бани высунулась белая голова Тимошки – пятидесятилетнего бобыля, работающего у о. Агафона на подхвате.

– Ты топил? – быстро спросил его Красновский и, не дождавшись утвердительного ответа, вытер рукавом вспотевший от езды лоб. – Слава Богу, что не бабы.

И тут же заторопил:

– Прошу, прошу, прошу! Пар костей не ломит, да долго не держится!

Он с ходу подхватил свою корзину и корзину Воспенниковых и ступил на крыльцо.

– Бабы, они ведь и это… – начал было Тимошка, но Красновский, не замечая его, пошёл в дверь так, что тому пришлось резко посторониться.

Николай Иванович, Роман и Антон Петрович тоже прошли сквозь дверь и оказались в большом предбаннике.

– Располагайтесь, милостивые государи, прошу! – Красновский поставил корзины на скамью со спинкой.

– Так, так. – Антон Петрович снял панаму и повесил на разлапистые лосиные рога, грозно нависающие над скамьёй. Другие рога, но поменьше, висели над другой скамейкой, на которую сразу опустился Красновский. Роман сел рядом с Красновским и стал расстёгивать ворот рубашки.

За три года предбанник совершенно не изменился – те же рога, те же коврики, то же овальное треснутое зеркало. И тот же запах – неповторимый, невыразимый запах русской бани.

– Хорошо топил? Сколько охапок? Гарь выгнал? Выгнал гарь? – отрывисто спрашивал Красновский, сдирая с себя рубаху.

– Как же, как же, всё как ни на есть… – начал было неподвижно стоящий в углу Тимошка, но новые вопросы и приказания горохом посыпались на него:

– А квас там? Из погреба? Самовар на реку поставил? Беги за батюшкой! Беги за батюшкой! Воды холодной хватит? Беги!

– Да всё, всё как надобно… я сичас… – Тимошка, неловко переступая босыми ногами, поспешил за дверь.

– Беги, беги, чтоб тотчас же, чтоб непременно… – бормотал Красновский.

– А здесь и не жарко, – заметил Николай Иванович, расстёгивая брюки, – и в жару и в холод одинаково.

– Здесь не жарко, а там вам дадим жару! – засмеялся Красновский.

– Пётр Игнатьевич, я тебя прошу по старой дружбе, ты уж, Христа ради, не умори меня, – заговорил Антон Петрович, снимая большой нательный крест на цепочке и пряча его в карман брюк.

– Любезный Антон Петрович, любезнейший наш, да как же я тебя уморю, как же уморю? Ка-а-ак же я-а-а-а уморю-ю-ю-ю! – запел Красновский, снимая брюки и дёргаясь всем своим круглым белым телом. Восторг предстоящего охватывал его всё сильнее, движения и слова стали резкими и стремительными.

Раздевшись, он подбежал к массивной дубовой двери, за которой должно было через несколько минут разыграться нечто неповторимое, рывком распахнул её и с рёвом ворвался в баню, хлопнув дверью так, что сквозь потолочные щели посыпался песок.

– Ну, дядюшка, держитесь! – засмеялся Роман. – По всему видно, что Пётр Игнатьевич нас живьём не выпустит!

Антон Петрович покачал головой:

– Прямо шаман какой-то. В жизни – тише воды, ниже травы, а в бане – просто Никита Кожемяка…

– Пётр Игнатьевич – интереснейший феномен, – заметил Рукавитинов, аккуратно складывая одежду. – Был бы я психологом – написал бы диссертацию о такой вот его, так сказать, метаморфозе. Крайне любопытно.