Шрифт:
“Водяной чай” всегда пивался здесь из больших фаянсовых кружек и казался особенно вкусным. Роман с удовольствием прихлёбывал чудесный напиток, чувствуя, как катастрофически темнеет кругом.
Все поняли, что грозы не миновать, и пили чай торопясь, обжигаясь, а поэтому преимущественно молча. Лишь Красновский, шумно втягивая в себя чай, успевал произнести что-то восторженно-дикое.
– Эх, друзья, вот что нам надобно! Вот что сердцу русича угодно, – бормотал он, – Блошка банюшку топила… адская прелесть! Адская!
– Что вы эдакое говорите, Пётр Игнатьевич, – сокрушительно качал головой отец Агафон. – Бога побойтесь!
– В бане он ни Бога, ни чёрта не боится, – заметил Антон Петрович, с аппетитом поедая плюшку.
– В бане я – адский Наполеон! – хохотал Красновский, вздрагивая жирными покатыми плечами.
– Ох, страшное городите, – тряс мокрой бородой батюшка.
Клюгин молча пил чай, лицо его имело своё постоянное устало-брезгливое выражение.
Вдруг кругом стало совсем тихо и сумрачно. Не лаяли собаки, не слышались никакие звуки. Все словно по команде замерли и подняли головы. Фиолетово-серая туча была так низко, что казалось, вот-вот коснётся голов. Пётр Игнатьевич собирался что-то сказать, как удар грома раздался наверху. Он был глухой, раскатистый, словно выстрел из старой мортиры.
– Царица Небесная, Пресвятая Богородица, помилуй нас, – торопливо закрестился отец Агафон, отчего потревоженная вода захлюпала вокруг него.
– Ничего, после грозы допьём, – решительно заключил Антон Петрович и полез из воды.
– Тимошка, снеси в предбанник! – крикнул Красновский, захватив с собой ватрушку и неловко следуя за Антоном Петровичем.
– Мерзкая погода… – пробормотал Клюгин, направляясь на берег, оступаясь и проваливаясь в воду.
Роман же, зачарованный мощью тучи, остался стоять на месте.
Второй раскат грома был резкий, словно там вверху чьи-то чудовищные руки расщепили и разодрали вдоль огромное дерево и обе половины его повалились на землю, отозвавшись дребезжанием в оконных стеклах.
– Рома, догоняй! – крикнул Антон Петрович, и все четверо скрылись в бане. Подбежал Тимошка, захлюпав водой, подхватил самовар и понёс прочь.
Роман не двигался.
Третий удар был громче предыдущих; жалобно звякнули забытые в кружках ложечки, Роман почувствовал, как заколебалась вода.
И сразу же крупные капли стали падать всё чаще и чаще, тревожа тёмную гладь расходящимися и смежающимися кругами; кругов становилось всё больше, и вдруг стена белой воды сразу обвалилась сверху. Река словно вскипела и поднялась. Роман смотрел, как ливень хлещет по столу, играет в кружках, переполняет вазочки с вареньем, стучит по румяным пирожкам и ватрушкам. Он поднял свою кружку и отхлебнул разбавленный дождём чай. Вкус его был изумителен. Прохладные струи текли по лицу, плечам и груди. Он поставил кружку, повернулся к кипящей реке, оттолкнулся и поплыл, раздвигая рыхлую поверхность воды.
Наверху загрохотало, сзади кто-то звал его по имени, но Роман плыл в кипящей белой стихии, не обращая ни на что внимания, плыл и улыбался.
III
Субботний ливень прошел недаром для крутояровских лесов: миновало три-четыре дня, и появились первые босоногие вестники ещё одной страсти семьи Воспенниковых. Ими оказались ребятишки и бабы, набравшие по полным кузовкам молодых, только что вылезших из земли грибов.
Решено было идти в четверг, и после долгих сборов, многословных препирательств и подробных обсуждений настал долгожданный час.
Появившееся недавно солнце ещё выпутывалось из объятых прохладой лип, когда Аким подогнал к дому Воспенниковых новую, набитую сеном телегу и, спрыгнув, поспешил к крыльцу, на котором стояла Аксинья с двумя корзинами упакованного съестного.
– Здорово, кума! Давай-ка! – взял Аким у неё корзины. – Где же хозяева?
– Здравствуй. Сейчас, чай, выйдут, – усмехнулась кухарка, отводя глаза от белозубой улыбки Акима.
Она была в чёрном сарафане с серым передником и в лаптях.
– Никак и ты собралась?
– А чаво ж! Покелича грибы полезли, надобно ухватить.
Она стала поправлять свой синий в мелкую белую крапинку платок.
– Ну и ладно. Чего дома сидеть, – заключил Аким и, снеся корзины к телеге, принялся пристраивать их.
Аксинья посторонилась и пропустила на крыльцо Антона Петровича, одетого во всё ту же крестьянскую одежду, с соломенной шляпой на голове, с корзиной в руках.
– Так, так! – Он быстро спустился по ступеням. – Пойду искать по свету, где оскорблённому есть чувству уголок! Карета подана! Отлично! Не развалится?