— Это Беляков говорит. Я все сделал. Есть в картотеке наш Осман. Передо мной сейчас матерьяльчик на него. Вам прочитать? Хотите послушать? Я прочитаю.

— Читай, — сказала она с усилием, разве не добавила: «что с тобой поделаешь».

Она слушала, закладывала в мозг информацию, сообщаемую ей бодрым лейтенантским голосом, знала, что ничего не забудет, но обдумывать сейчас что-либо было выше ее сил. Завтра, завтра, завтра…

Гюрза вышла из вагона одной из первых. Все-таки ей не надо было волочить по проходу пухлые сумки и чемоданы. Она приехала налегке. Дамская сумочка на плече и в руке целлофановый пакет.

Вот содержимое пакета изменилось. Хоть и отлучилась она из города меньше чем на сутки, однако, вступив на перрон Варшавского вокзала, почувствовала себя блудной дочерью, наконец вернувшейся домой. Будто из кругосветного странствия, честное слово. Наверное, в поездах дальнего следования живет особая аура, которая просачивается в тебя заразой, даже если ты и проехала-то всего ничего.

Скажем, из Пскова до Питера. Согласитесь, не перегон.

В вокзальную сутолоку она не попала — встречающих мало, как и приехавших, как и носильщиков, как и прочего вокзального люда. Кстати о птичках. Вот одна из них. Молодой человек с хилым букетиком из трех гвоздик, косящий под встречающего. Блуждает по сторонам профессионально цепким взглядом. Высадка из поезда — удобный момент. Какая-то толчея да возникает, все одновременно выносят свои вещи из вагонов.

Один чемодан вытащен из поезда, оставить с ним некого, но надо идти за следующим, подумаешь — какие-то полминуты, что можно успеть, пока ходишь за следующим… Можно, очень даже можно успеть. Но на то имеются вокзальные оперы, чтобы такие вот, с букетиками, не слишком-то вольничали.

Гюрза дошла до конца перрона, ступила на собственно вокзальную территорию. Здесь стояли сейчас, впрочем, как и всегда, провожая и встречая своих клиентов, тележки с мороженым и пирожками. Сколько помнит — всегда эти места занимали тележки. Менялась их конструкция, появились на бортиках рекламные наклейки, средний возраст продавщиц стал меньше, тележечный ассортимент увеличился, но место оставалось неизменным. А ведь именно из-за этих тележек на этом самом вокзале она чуть было не лишилась профессии. Гюрза прошла мимо мороженщиц-пирожковщиц и спускалась по ступеням на выход в город, а за ней шлейфом тянулось воспоминание о той истории многолетней давности.

Ей было тогда… ох, как немного же ей было тогда, когда она носила еще звание лейтенанта милиции, короткую юбку по моде тех лет и длинные волосы. И отправили ее с коллегой-опером в служебную командировку в псковский город Остров.

С единственным заданием — привезти в Ленинград девочку-воровку. На Варшавском вокзале коллега-опер отошел на время, а девчонка (она была без наручников) захотела пирожков и попросила разрешения сходить за ними. И она не смогла отказать девочке. Те двадцать минут, что девочка ходила за пирожками, показались двадцатью часами.

Если бы напарник узнал, что она отпустила малолетнюю воровку, он просто не понял бы этого психологического изыска. Ее бы уволили — и на карьере можно было бы ставить крест. Девочка вернулась на несколько секунд раньше напарника. Но больше милиционер Юмашева таких ошибок не делала.

А если бы тогда все закончилось по-другому, тогда и не пришлось, глядишь, через двадцать лет в Псков ехать, тюрьму навещать. Не пришлось бы вернуться из Пскова усталой и довольной.

Еще утром она ни в какой Псков не собиралась.

Не смогла бы и отдаленно предположить, зачем ей может понадобиться по собственной воле садиться на поезд до Пскова, отходящий в ночь. Уж точно не для того, чтобы полюбоваться церквями и рекой Великой. Рабочий день выдался до зубовного нытья заурядным. Взрыва безнравственности в городе не произошло, и обстановка позволяла ей поразмыслить о прочитанном накануне. А накануне она ознакомилась с информацией по Осману. Информация переходила в мозг, утомленный после тяжелого дня вместе со всем организмом (к сожалению, не семижильным), и просто, без серьезного анализа откладывалась в памяти. Чтобы быть прокачанной на свежую голову. То есть утром. А с утра она занималась текущими делами, самыми нелюбимыми, писаниной. Писала о том, как «вышла» на банщика, который подрабатывал сводником, о том, как плодотворно этого банщика отработала.

Банщика привезли, кстати, вот в этот же кабинет, в котором она корпела сейчас над отчетом и который явно не тянул на гордое наименование «кабинет». Но тем не менее Банщика раскололи, он признался в том, что, откликаясь на просьбы моющихся, вызывал для них девочек из агентства «Мадонна плюс». И Гюрза написала, как вчера она с подчиненными прекратила преступную деятельность конторы по предоставлению сексуальных услуг «Мадонна плюс», о том, что дал обыск в конторе, о задержании хозяина конторы, на которого на основании прилагающихся показаний уже завели дело по сводничеству. Писала она эту скучищу и при этом прокручивала в голове героическую биографию Османа.

Осман Сачинава родился в сорок восьмом в городе Гудауте. То есть на территории тогда еще Абхазской АССР. В шестьдесят третьем даже поступил в Абхазский университет в Сухуми, правда, неизвестно на какой факультет. Но последнее большого значения не имеет, так как Осман не проходил в студентах и года, потому что сел надолго.

После отсидки вернулся в Сухуми. Сел Осман и еще раз, в семьдесят пятом, на три года. Теперь уже за угон автотранспорта. С тех пор, наверное, Осман воспылал к автомобилям любовью, не знающей срока.