Ей до безумия не хотелось повторения той ночи. Ей не хотелось терять память и связь с мыслями и телом. Убегать от собак, просыпаться в лесу в порванной одежде и в синяках. С холодящим ужасом в душе и привкусом земли и гнилых фруктов во рту.

Предчувствие вопило дурниной, да и логика подтверждала: в этот раз всё будет хуже.

Люция попыталась преодолеть чары Сесиль. Вырваться из магического плена. Шевельнуться. Хоть пальцем, хоть мускулом, хоть моргнуть!

Мышцы свело от напряжения, на висках выступил пот, и…

Не получалось!

Предательское тело не сдвинулось ни на фалангу.

И магия в крови внезапно не проснулась.

Сесиль внимательно разглядывала её лицо, а затем громко, заливисто рассмеялась. От неподдельной издёвки в голосе, на языке стало кисло.

— Что ты так перепугалась? Я даже разбавила напиток специально для тебя!

— Ага, разбавила. Золотистым вином! — отметил её братец и тоже рассмеялся.

Но это Люция уже слышала, как свозь вату: Сесиль с каким-то маниакальным удовольствием поднесла к её рту кубок и приказала пить.

Не управляя собой, Люц жадно глотала напиток, захлёбываясь и обливаясь, словно неделю умирала от жажды и наконец дорвалась до живительной влаги.

Как зверьё. Как… дикарка.

Дьявольски хохот близнецов становился глуше, смешался, и наступила блаженная тьма.

«Это не моя спальня» — сразу поняла Люция, ощутив под голым животом влажную траву, а на коже — ласку холодного тумана. И задрожала.

Близнецы над её головой не заметили пробуждения пленницы и продолжили жаркий спор:

— Я просила подержать её, пока надеваю платье, а ты что сделал? — возмущалась Сесиль.

— Я держал, — возразил Орфей, — но она выскальзывала! Говорил, надо было её обтереть после ванны. Она ж вся в масле!

— Говорил он, — буркнула сестрица. — Ничего вам, мужикам, доверить нельзя. Всё самой делать, всё самой! Давай, я держу, ты одеваешь.

— Я вообще-то по снятию платьев, а не по натягиванию, — проворчал юноша, но послушно зашуршал тканью.

Сесиль взяла Люц подмышки и приподняла. С губ фарси сорвался жалкий полустон. В голове шумело, в теле поселилась дикая слабость.

— Очнулась? — обрадовалась химера.

Люция стояла на коленях перед её братом и не могла ответить: сил даже на смущение не осталось. И если блондинка решит её сейчас выпустить, Люц просто упадёт лицом в землю, окончательно теряя человеческое достоинство.

— Не переживай, скоро станет ещё лучше, — по-своему расценила молчание лэра.

Орфей покачал головой и присел напротив Люции. Отыскал в струящемся безобразии (у которого от платья — одно название) вход и выход и нахлобучил ей на голову.

— Давай, моя хорошая. Ещё немного, — ласково приговаривал он, вдевая безвольные руки в лямки. Поправил чёрные ещё влажные локоны, нежно погладил обнажённое бедро в смелом разрезе юбки. — Напомни-ка, Сесиль, зачем мы это делаем?

— Чтоб порадовать Леона, — в голосе послышалась коварная ухмылка. — Он так расстроился из-за турнира! Так поник! Да и какой праздник без почётной гостьи?

— Издеваешься, — понимающе усмехнулся братец и принял игру: — Голая Люция порадовала бы его больше.

И придирчиво осмотрел откровенный хитон.

— Фу, какая пошлость! — гнусаво протянула химера. — Ничего-то ты не понимаешь в эстетике. Какая наука в раздетой бабе? Голая баба — подарок без обёртки: приятно, но не цепляет. Гораздо интереснее разворачивать обёртку, ведь всегда будоражит неизвестность. «Что за конфетка в этом фантике?», «Что прячут в этой пестрой коробке?», «Что подарили мне родители на этот Самайн[1]?». Да и у нас сегодня костюмированная ассамблея!

Орфей зафыркал и, когда сестрица отпустила, приобнял Люцию за плечи, запустил пальцы в мягкие кудри и втянул воздух у виска.

Сердце Люции заполошно билось от непривычной и неприличной близости красивого мужчины. Даже туман в голове отошёл на второй план, зато касания кожи к коже стали какими-то болезненно-острыми, обжигающими.

Невыносимыми.

— Она пахнет почти как Далеон, — пробормотал химер, и… горячий язык коснулся щеки, затем — лёгкий поцелуй. Какие мягкие губы.

Дыхание сперло.

— Они пользуются одними средствами, — беспечно обронила Сесиль.

«Всё, меняю мыло» — подумала Люц, невольно принюхиваясь. Но почуяла лишь густой запах сырого сада.