Тело мамы казалось Юнха сделанным из плохой газетной бумаги: цвет, ломкость, шершавость — всё было тем же. Бледно-розовая пижама становилась ярким весеннем цветком на этом фоне. Юнха возненавидела её радостный оттенок.

Тихое, прерывистое дыхание мамы и звуки медицинских приборов слились в непрерывную мелодию — угасание тепла и приближение зимы звучали в ней. Юнха знала, что приборы могли бы работать бесшумно, но ритм их помогал и пациентам, и врачам. Когда-то ещё подростком она услышала это от медсестры, пытавшейся, наверное, немного отвлечь печальную девочку, сидящую у материнской постели.

Так же Юнха сидела и теперь. Она запомнила себя именно такой: чуть сгорбившейся на неудобном табурете, почти неподвижной, уставившейся как будто на мамино лицо, но, скорее, в пустоту.

Конечно, она должна была выходить, двигаться, хотя бы изредка есть, но не помнила, как делала это. Смутными тенями остались в памяти и другие: почти незаметными — пациенты той же палаты и их близкие, чуть более проявленными — Чиён и Санъмин. И Ок Мун, она чувствовала, когда он приходил, слишком часто, учитывая, что его забота о жильцах тоже требовала времени. Он не всегда показывался Юнха на глаза; она уже не пыталась отрицать, что Ок Мун умеет прятаться на виду, делать так, чтобы его не замечали, — если ему это зачем-то нужно. Но даже если он приходил тайно от других, она чувствовала его присутствие.

Ещё осталось воспоминание о какой-то ссоре за дверью палаты, в коридоре. Короткой, но яростной. Юнха помнила голос Чиён, подруга злилась, хотя делала это очень редко. Но если уж случалось, ярость её полыхала золотым огнём, а обычное тепло превращалось в обжигающий сгусток магмы. Чиён испепеляла того, кто вывел её из себя.

Если Юнха не померещилось, в тот раз она слышала ещё и голоса начальника Кима и собственного дяди. В последнем она была не уверена, не так уж часто она встречала четвероюродного дядю с тех пор, как из сбежала из его дома.

И самым последним воспоминанием в конце серого полотна тех дней стала слишком яркая ночь, когда в палате вспыхнул вдруг свет, и сделалось шумно, и люди оттеснили Юнха от постели мамы, и задрожали на стенах липкие, ломаные тени, и она почувствовала, как падает куда-то, скользит всё быстрее, свистит в ушах воздух, гремит вдали гром — последний гром случившейся три дня назад грозы.

Юнха отодвинули к самым дверям палаты, она сползла вниз по стене, ощущая спиной слева край косяка. Свет медленно погас, всё затихло. На миг или минуту или больше она то ли отключилась, то ли уснула, но за это время суета в палате закончилась. Внезапное затишье означало нечто страшное, но Юнха помнила только то, как снова разгорелся неяркий свет, как кто-то протянул ей руку и помог подняться, она увидела, что каким-то образом это был Ок Мун, хотя как мог он оказаться в стационаре почти на другом конце города, в час ночи в воскресенье, и дальше…

Дальше наступило утро.

Хан Чиён уже была рядом и держала её за руку, и они сидели в бюро ритуальных услуг при больнице, и вежливая, удерживающая сочувствующее выражение на лице, тихая служащая показывала им каталог.

Дожди так и не прекратились. Три дня похорон они продолжали лить, и небо оставалось серым, а всё остальное приняло либо чёрный, либо белый цвет.

Белыми были цветы и повязки, ленточка, которая всё время соскальзывала с волос, бумага, закрывающая окна в этом крыле, потому что выходили они на слишком шумную и яркую улицу и по-другому не получалось никак приглушить жизнь снаружи больницы.

Чёрной была одежда и слова тех, кто приходил сюда. Не столь многих — длинные низкие столы в соседней комнате скорее пустовали.

Юнха ощущала, что рядом всегда кто-то был — Чиён, Ким Санъмин или его сестра; она по-прежнему ощущала, что Ок Мун где-то рядом, он появлялся и исчезал, перекинувшись парой тихих слов с Чиён, иногда присматривал за столами; и один раз Юнха точно видела начальника Кима. Он говорил с ней, но она почти не слышала его слов, так что он быстро сдался. Поклонился портрету той, кого мог бы однажды назвать «матушкой», но, припомнила Юнха, при жизни он приходил к её маме раза три, вряд ли больше.

И маме он так и не понравился.

Потом наступил вечер, когда она наконец покинула больницу, и выйдя наружу, глядя на прояснившееся, налитое красным небо, подумала: прошла без малого неделя.

День грозы был четвергом, сегодня вторник, и он почти истёк.

Три дня до возвращения в «Азем Тауэр», мелькнула у Юнха мысль. Стоило переступить порог стационара и выйти на улицу, и отложенная жизнь начала возвращаться. Никуда не делись ни подозрения Санъмина, ни странности работы в «Чонъчжин», ни множество обычных вещей и проблем, которые наполняют дни каждого человека.

И ещё на смартфоне было полученное два дня назад сообщение от старшего кузена: пока сам дядя всё же чтил память почившей сестры, его дети думали практично. О тех делах, что ещё были между ними и Юнха.

Завтра я поеду туда, решила она. Смысла откладывать нет.

В Йонъсандонъе, на нешироких, закрученных улицах — сплошь спуски и подъёмы, где прошли четыре года её отрочества, Юнха, к собственному удивлению, оказалась буквально с группой поддержки.

Юнха ещё рассчитывала, что Чиён приедет сюда с ней, но не думала, что и Санъмин сможет ещё раз отпроситься с работы, пусть и на несколько часов.