Прошло больше часа, прежде чем был тщательно разработан план действий.

Афанасия Павлюка снова привели на допрос.

— Вы сказали, что этот человек ушёл от вас на рассвете, — обратился полковник к арестованному.

— Да, на рассвете, — подтвердил тот.

— Но тужурку у дворника вы купили в девятом часу.

— Разве в девятом? — заволновался Афанасий, но тут же нашёлся: — У меня нет часов, может, и в девятом.

Полковник молча посмотрел на Павлюка, стараясь отгадать его мысли.

Афанасий сидел с видимой покорностью и, втянув голову в плечи, поёживался.

— А куда вы уходили утром? — спросил вдруг полковник.

— Уходил? — переспросил Павлюк, причём руки его задрожали, и, чтобы скрыть это, он беспокойно задвигал пальцами, словно начал что-то плести. — Я ходил, — повторил он ещё раз и вдруг выпалил: — На базар я ездил.

— Зачем?

— Хотел тужурку там купить.

— Купили?

— Нет.

— В городе тужурки не нашлось? — насмешливо спросил полковник.

— Я торопился.

Чумак с укоризной покачал головой:

— Вы что-то скрываете, Павлюк.

Тот вскочил и приложил руки к сердцу.

— Клянусь честью!..

— Лжёте, Павлюк, — прервал его полковник. — А честью не клянитесь, её у вас нет, вы её продали врагам.

— Я не знаю, как сказать, чтобы вы поверили, — с отчаянием воскликнул Афанасий, сел на стул и утёр кулаком глаза.

— Вы знаете, что вас ждёт? — сухо спросил Чумак.

Павлюк испуганно взглянул на него и медленно опустил голову.

— Ну вот что, — продолжал полковник, подходя к Павлюку, —если вы поможете поймать человека, который приходил к вам, обещаю сделать всё от нас зависящее, чтобы вам смягчили наказание.

— Гражданин полковник, — часто и отрывисто дыша, арестованный поднял лицо, залитое слезами, — да я с большой радостью!.. Я этого гада сам задушил бы вот этими руками. Я ведь человеком был... И у меня, как у других, могла быть семья. А я, как собака... Грязный, вечно голодный, никому не нужный, — он сжал кулаки и несколько раз ударил ими себя по голове.

— Перестаньте, Павлюк, — холодно сказал полковник. — Всё равно я вам не верю.

Кулаки Павлюка повисли в воздухе.

— Что?

— Не верю. Понятно? — полковник сделал паузу для того, чтобы его собеседник имел время осмыслить услышанное, и продолжал: — Но у вас есть возможность начать новую жизнь. Мы вам поможем. Подумайте об этом.

— Да что тут думать, — Афанасий опустил руки на колени и тяжело вздохнул. — Я выполню всё, что вы прикажете.

— От вас потребуется немного. Сейчас вы отправитесь домой. С вами поедут наши работники. Когда этот человек вернётся к вам, — а он вернётся, ему нужно снова перекраситься и переоблачиться, — вы ему откроете дверь. Остальное уже дело не ваше.

— Открою, гражданин полковник, обязательно открою.

— Но учтите, Павлюк, это единственный для вас случай, когда вы сможете в какой-то степени загладить свою вину перед Родиной и выйти на правильный, честный путь.

— Понимаю, гражданин полковник. Не беспокойтесь, я сделаю всё, что нужно...

Сопровождаемый лейтенантом Шовгеновым Афанасий Павлюк вошёл в свою комнату, остановился посредине и обвёл её неприязненным взглядом. Всё тут показалось ему чужим, враждебным, точно собственная квартира превратилась вдруг в ненавистную тюрьму. Когда в прихожей щёлкнул запираемый замок, Афанасий вздрогнул, точно от удара, насупился и закусил нижнюю губу.

С ключом в руках на пороге появился Рудницкий.

— Садитесь, Павлюк, — приказал он.

Павлюк, сгорбившись, сел на кровать и опустил голову на сжатые кулаки.

— А ты чего стоишь? — обратился Рудницкий к товарищу. — Кто знает, сколько нам здесь торчать придётся.

Тот посмотрел на часы и улыбнулся.

— А я ведь угадал. Сейчас раздвигается занавес, и на сцене...

В двух семьях, равных знатью и славой,

В Вероне пышной разгорелся вновь

Вражды минувших дней раздор кровавый,

Заставив литься...

— Оставь, Сулейман, — перебил его Рудницкий, — И без тебя тошно.

— Да, — шумно вздохнул тот. — Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте.

Он нехотя опустился на стул и брезгливо покосился на грязный стол и валявшиеся на нём объедки.

Наблюдавший за товарищем Рудницкий усмехнулся.

Положив ключ от входной двери на тумбочку, стоявшую в углу, он взял за концы бумагу, на которой лежали огрызки колбасы и ломти хлеба, и спросил Павлюка: