— Тихо.

— Тогда спать катитесь.

Федька прилег в траву, снял фуражку.

— Катитесь. Сейчас Николай придет.

— Обожди, паря, — Филя поднялся на колени, — пылит вроде кто-то. Вон по дороге.

— Лучка, тащи Николахин бинокль. Поглядим.

Парень вспугнутой ящерицей скользнул в кусты: был Лучка и нет Лучки. И не слышно даже.

— Хорош пластун, — Филя одобрительно причмокнул.

Николай появился быстрее, чем его ожидали. Он поднял к глазам завезенный с германского фронта бинокль, смотрел долго, потом передал бинокль Филе.

— Отряд какой-то идет. Сотни две, не меньше.

— Беляки, — уверенно подтвердил Филя, не отрываясь от бинокля.

— Батарея шестидюймовых пушек… Обоз имеют.

— К границе подались господа, — ощерился Николай. — Ночевать, видно, в Караульном будут. А может, и сразу на ту сторону, в Маньчжурию.

Белоказаки скрылись в лощине, и только по белесой ленточке пыли можно было догадаться, что в лощине кто-то передвигается.

— А вон еще черти вершего несут.

— Где? — Николай снова схватил бинокль.

— Да не на дороге. Не туда смотришь. Вон вдоль кустов едет.

— Парнишка, — Николай прилег в траву. — Но спрятаться все едино надо.

— Чей же это парень? Не узнаю. Может, ты, Федька, знаешь?

Федьке давно хотелось подержать бинокль.

— Конечно, знаю. Я всю свою родню знаю, — Федька заулыбался. — Я не такой, чтоб от родни нос воротить. А это Степанка, братан мой.

— Ну, балаболка, — Филя толкнул парня в спину. — Степанка, значит?

— Сам. На Игренюхе.

— Показываться не будем, — сказал Николай. — Не надо, чтоб нас кто-нибудь видел.

— Да что ты, — изумился Федька. — Да Степанка про Караульный лучше взрослого знает. А про нас не болтнет.

— Хотя ладно, — согласился Крюков. — Встречай братана. Все одно мы отсюда ночью уйдем.

Прошлой осенью исполнилось Степанке двенадцать лет. В глубине души он давно уже считал себя взрослым, прячась от матери, покуривал махорку. Только вот беда: рос Степанка плохо, худое тело медленно наливалось силой. Но зато всегда удачлив был Степанка, когда ватага ребятишек, возглавляемая давно отслужившим действительную службу Филей Зарубиным, ходила на Бурдинское озеро бить линных уток. А какие там караси! С лопату есть! И карасей умел ловить Степанка.

— Степанка! — позвал Федька громким шепотом из тальников. Лошадь испуганно шарахнулась, и Степанка натянул поводья, готовый в любую минуту всадить пятки в бока Игренюхи.

— Не бойся, — из куста вылез Федька, играя довольной улыбкой. — Не ожидал?

— Братка! — Степанка слетел с лошадиного крупа. — Вернулся?

Федька протянул широкую, давно загрубевшую ладонь.

— Ох, и напужал ты меня, братка. Кобыла ушами прядет, всхрапывает, а мне и невдомек… А тут и ты крикнул…

— Да не крикнул я. Шепотом. Пойдем-ка от глаз подальше. Неровен час, кто увидит.

Братья зашли в кусты, привязали немолодую, чуть не в два раза старше Степанки, Игренюху.

— Ну, пойдем, паря Степан, — сказал Федя и пошел, пригнувшись, в глубь тальников. — Потолкуем в укромном месте.

Вскоре вышли на маленькую полянку, и Степанка замер от восторга. На яркой от солнца зеленой луговине сидели и лежали посельщики, убежавшие в партизаны. Рядом — винтовки, шашки. У куста оседланные кони привязаны. «Добрые кони», — отметил про себя подросток.

— Федя, а почему вы в погонах? К белым ушли? — опасливо шепнул он брату.

— Не выдумывай. А погоны — так надо.

— Лазутчики вы? Во здорово!

Увидев Федькиных дружков, Степанка уже не сдерживал улыбки.

Гостю, как взрослому, все подавали руки, жали крепко, по-мужски, и Степанка от удовольствия был на седьмом небе.

— Давай к нашему столу.

На попоне лежали сухари, полоски вяленого мяса, сочные стебли дикого лука-мангыра.

Степанка не заставил себя упрашивать, ел быстро, видел — у каждого посельщика в глазах вопрос.

— Ну, рассказывай, как жизнь в поселке, что нового.

— Не, — мотнул головой Степанка, — я так не умею. Лучше спрашивайте.

— Как оказался-то здесь?

— Мы с Дулэем скот пасем. А вчера митрофановского бычка потеряли. Дулэй мне и говорит: «Езжай по речке. Может, бычок где в грязи сидит, если беляки не украли».

— Воруют, сволочи?

— На это дело они мастаки.

— Ты про нас никому не говори, — Николай потрепал гостя по плечу.

— Я чо, маленький? — обиделся Степанка.

— Анну мою видел? — Филя подсел поближе, по-бурятски сложил ноги.