Тот отрицательно махнул головой.

— Значит, хочешь, чтоб расстреляли?

— Отпустим мы его, — вдруг сказал Николай.

— Пусть уходит, — обрадовался Лучка.

— А потом он в нас стрелять будет, — Эпов рассердился. — Насмотрелся поротых, вешанных.

— Я переводчик, — твердо сказал японец. — Не стреляю. Я только переводчик.

— Все вы переводчики. Нашего брата переводите.

— Да, да, — обрадовался японец, — переводчик.

— Пусть уходит, — повторил Николай.

Японцу развязали руки. Федька вывел его на дорогу, подтолкнул коленом в зад.

— Пошел.

Переводчик шел медленно, оглядывался, вздрагивал спиной, опасался выстрела. И вдруг побежал.

— Не выдержала душа.

— А с вами, голуби, что делать? — спросил Николай пленного казака.

— Японца отпустили, стал быть и нас отпустите, — бесстрашно ответил казак, поднимавший руки. — Как-никак люди свои, русские.

— Отпустим, видно, — согласился Крюков. — Только оружие заберем. Не обессудьте. А насчет своих людей… Приведись, так японец тебе родней.

— Издеваешься?

— И чего это ты такой ершистый?

— Отпускаешь, значит?

— Отпускаю.

Казак расслабленно повернулся — нелегко, видно, далась ему бравада, — наклонился над товарищем. Раненый лежал на обочине дороги, морщил лицо, тяжело дышал. Казак расстегнул ремень, рванул от исподней рубахи широкий лоскут.

— Давай перевяжу. Говори спасибо, что живой. Наших-то — наповал.

Раненый приподнял голову. Глаза стали осмысленные, куда-то ушла из них боль.

— Убили… Сволочи… Стрелять вас… Как собак…

— Что он там бормочет? — настороженно спросил Северька.

— Бредит он. Не в себе, — шершавой ладонью казак закрыл рот своему товарищу.

Но тот оттолкнул руку, закричал хрипло, громко:

— Сволочи! Собаки краснозадые… Мать вашу…

Зло сощурился Федька, дернул головой Филя Зарубин.

Пленный казак медленно встал, одернул гимнастерку, надел ремень. Приготовился умирать.

Раненый откинул голову, закрыл глаза. Видно, много сил израсходовал на злой крик.

— Так что же теперь делать будем? — спросил Николай казака.

— Ваша воля, сказывал я тебе, — голос крепкий, нет в нем просьбы.

Трудно Николаю решать. И не понять, отчего трудно. Враги ведь. Но только: обещал отпустить — отпустить бы надо. Пусть идут на все четыре стороны да доброту партизанскую помнят. Опять же, после таких слов как отпустишь?.. Если раненого дострелять, так и его товарища тоже нельзя в живых оставлять.

Видел Лучка: колеблется командир. Неужели раненого прикажет добить? Неужели крови мало впитала земля?

Николай посмотрел на Лучку, сказал пленному:

— Ложи своего японского прихвостня на телегу. Катись к чертям собачьим.

Возницу тоже отпустили. Лишь пристяжку забрали.

— Больше японцев катать не будешь.

— Заставили же, душегубцы, — старик громко высморкался и хлестнул коренника.

Разведка ушла в сопки. Тихо на дороге. Пусто. Только ворон в синей тишине летит. Лениво сделал круг над кустами.

Поздним вечером огородами Степанка пробрался к громовскому дому. Таиться большой нужды не было — никто не обратил внимания на шныряющего по селу мальчишку, — но Степанка считал, что так лучше.

Избушка у Громовых неказистая, старая, смотрит на заречье мутными бельмами. Избушка вросла в землю, и кажется: присела, подобралась, хочет прыгнуть. Только не решается — впереди Аргунь.

Степанка осторожно в окно стукнул.

— Кто там? — глухо слышится из избы. — Заходи.

— Это я. Собака привязана?

Сергей Георгиевич узнал голос Степанки, вышел на крыльцо.

— Ты чего? Не бойся собаки.

Степанка одним духом выпалил:

— Северьку видел. И Федю, братана, видел. Кланяться велели. И еще наши с ними были.

Старик крепко взял парнишку за плечо, повел в дом. Закрыл дверь, завесил окно.

— Теперь рассказывай. Где ты их, окаянных, видел. Живы? Здоровы?

— Живые. Веселые. В разведку приезжали.

— Чего еще сказывали?

— Кланяться велели.

— Это ты говорил. А еще чего?

Степанка замолчал.

— А ты по порядку. Куда ездил? Как ребят увидел? Какие у них кони? Нет ли нужды у них в чем? Должен все запомнить — глаз у тебя молодой.

Степанка собрался с мыслями, подражая взрослым, обстоятельно стал рассказывать, как он искал бычка, как из тальников выскочил Федька, как угощали его партизаны и пожимали ему руки.