Дулэй относился к Степанке нежно. Может, просто жалел безотцовщину — самому пришлось хлебнуть сиротства.

— Эти, уш-уш, мешта, паря Штепа, шибко хорошо. Амбоны кругом, уш-уш. Вон амбон, уш-уш, на Чинатуе, вон амбон.

Дулэй принимался чертить на земле чернем бича план расположения амбонов — священных бурятских мест.

— Ши, Штепа, бурхан-дэ мургукей, — предлагал он молиться Степанке.

После обеда, когда жара надолго задерживала скот у воды, Дулэй обычно говорил:

— Ши, Штепа, унтыху корриктэй. Би унтыху корриктэй, укыр унтыху, уш-уш.

Понятно: Дулэй предлагает: пока коровы спят, неплохо бы и самим вздремнуть.

Степанка понимал по-бурятски, но говорить не мог.

— Семен! — кричал Степанка в самое ухо глухому другу. — Мяса охота тарбаганьего.

— Мяхо? — качал головой Семен, узкие глаза его почти прятались. — Можно. Мундулуна?

— Нет, — качал головой Степанка, — большого. Арамок сделаем. Вон тарбаган на бутане стоит.

Дулэй смотрел из-под ладони.

— Можно, уш-уш. Шкрадывать хорошо. Однако, с мяхом, уш-уш, будем.

Он подвязывал наколенники из тарбаганьей шкуры, опускал уши у шапки, с которой не расставался даже в самую жару, брал свою неизменную кисть, сделанную из белого коровьего хвоста, подтягивал старый и грязный кушак.

Степанка любил смотреть, как Семен скрадывает тарбагана.

Вот и сейчас Дулэй сразу к тарбагану не идет, идет вроде бы мимо, на зверька не смотрит. Нет, вроде к бутану подворачивает. Шаги маленькие, легкие. Левой рукой держит белую кисть, закрывает ею лицо. Сутулится, пригибается, вдвое согнулся. Совсем медленно идет. Не идет — на коленях ползет. Лег.

Тарбаган лает встревоженно: «Винь-винь». Прячется за бутаном, то снова встанет столбиком. Осторожен тарбаган, но любопытство верх берет. «Винь-винь!» Азартно вздрагивает его хвостик, бьет по спине.

Степанка мается: уйдет зверек.

Старый пастух медленно выдвигает сошки ружья, чуть колышется белый коровий хвост. Из ружья вырывается облачко и сразу же тает в нагретом воздухе. Приглушенно доносится хлопок выстрела.

Дулэй медленно поднимается, стряхивает с колен землю, подгибает к ружью сошки. Пастух обходит бутан кругом, чешет в затылке.

«Промазал», — падает духом Степанка. Он вдруг вспоминает, что на весь день у них краюха хлеба да дикий чеснок.

Но Дулэй, словно нехотя, нагибается — в руках у него рыжеватая тушка. И на этот раз не промахнулся охотник. Будет сегодня вкусный арамок — жирные у тарбагана внутренности. Степанка свалился с лошади, удало принялся собирать аргал для костра, рвать чеснок.

Обед увлек друзей, и они не заметили, как к ним подъехала телега.

— Здравствуйте, — окликнул их девичий голос. Степанка вздрогнул, резко повернулся.

— Симка! Вот испужала! Как подкралась.

— Ничего, — Симка подошла к костру, — от испуга я умею лечить. Лаженой водой умою на пороге избы и как рукой снимет.

Степанка Симку хорошо знает: с ней Федя, братан, хороводится.

Дулэй подвинулся, показал рукой рядом с собой.

— Садись, девка.

— Да некогда мне. Аргал поехала собирать. Пойдем-ка, Степа, к телеге, посекретничать надо.

— О чем это? — солидно спросил Степанка, когда они отошли от огнища.

— Хорошенький ты мой, ну-ка расскажи о Феде. Как ты с ним встречался?

И как это девка узнала? Проболтался кто-то?

— Ничего я не видел.

— Да ты не обманывай. Я от верных людей знаю. Худой он, Федя-то?

— Отвернись, — шикнул Степанка на девку. — Дулэй по губам читает.

— Разговаривал с ним? Говорит-то хоть он о чем?

Привязчивая эта Симка.

— Да рассказывай! — Симка даже ногой топает. — Каждое слово из тебя клещами тянуть нужно.

— Ладно, — сдался Степанка. — У Феди морда, что колесо.

Симка долго не отставала, мотала душу.

— Куда это, уш-уш, она поехала? — спросил Дулэй, когда Симка была уже далеко.

— Аргал собирать.

— А пошто, уш-уш, обнимала тебя? — пастух вытирает жирные после еды руки о грязный кушак.

— Нанимала аргал собирать.

Дулэй согласно кивает головой, тихо улыбается в редкие усы.

Вечером, когда солнце стало желтеть и клониться к горизонту и пора было уже гнать стадо домой, Семен подъехал к подпаску.

— Штепа, уш-уш, где у вас парень-то, Федя?

— Не знаю, — смутился Степанка. Второй раз на дню приходилось врать другу. — Не знаю! — прокричал он в самое ухо Дулэя.