Эпов сердился на Смолина и на командира своей сотни. «Цацкаются со сволочью. К стенке бы его сразу. Карауль тут». Он услышал возбужденные голоса и вышел из-за угла бани. К бане шла группа мужиков.

— Не убежал еще Тропин?

Часовой приставил винтовку к ноге.

— Не для того стою.

— Давай мы тебя заменим, — сказал горбоносый, и Григорий узнал родственника давно расстрелянного Кехи Губина.

Мужики явно что-то замышляли.

— Чего надо? — Григорий поправил на боку шашку. — Неспроста ведь пришли.

— Да откуда ты взял? — горбоносый деланно удивился. — Скучно, думаем, тебе. Вот и подошли покурить. Может, выпьешь? Все гуляют, — он достал из широких голубых штанов фляжку, взболтнул.

Григорию очень хотелось выпить. Он даже представил, как спирт обожжет горло, сделает мир веселым и легким.

— Нельзя мне. На посту. Так чего надо?

— Побег пришли Тропину устроить, — горбоносый сказал это зло и решительно.

Эпов клацнул затвором винтовки.

— Кончай шутить. Мотайте все отсюда!

Мужики, до сих пор молча курившие, заговорили.

— Ты нам не встревай.

— Защитничек нашелся.

— Свяжем тебя, да и дело с концом.

— Мы Тропину побег на небо устроим, — родственничек Губина показал прокуренные зубы. — И ты не мешай.

Григорий понял, что задумали мужики.

— Не надо это, ребята. Не позволю, — но в его голосе не было твердости… — Давайте-ка лучше покурим.

Мужики сели на сухие бревна, сваленные возле бани. Горбоносый протянул Григорию фляжку. Григорий запрокинул голову, мутный ханшин струйками бежал по подбородку.

— Х-хараша, язва. А что же я скажу командиру?

— Навалились, дескать. Скажешь, сила у них, у нас то есть. Мы ведь хочем с тобой полюбовно договориться. И ты нам едино препятствие не сделаешь.

Тропин, прислушивавшийся к жуткому разговору, припал к окошку, надрывно закричал:

— Убивают!

Не след бы Тропину кричать. Гришку Эпова не разжалобишь криком. Ненавистный голос только подстегнул. Подкатил лохматый комок к горлу караульщика, взбаламутил душу.

— Давай. Один ответ. Не то еще убежит.

Двое казаков откинули тяжелое бревно, подпирающее банную дверь, бросились в полумрак. Послышалась возня, высокий крик, и все затихло. Казаки вышли из бани, смущенно щурились на солнце, вытирали о траву широкие кинжалы.

— Как свинью, зарезали.

Через полчаса Эпова арестовали по приказу Осипа Смолина и посадили в ту же баню.

Но часового не поставили, лишь дверь придавили бревном.

Горбоносый родственник Губина и его дружки притащили в баню громадный кусок мяса, банчок спирта и устроили гулянку.

— Ты, паря, теперь наш друг, и мы тебя не бросим. За добро мы завсегда добром платим.

Подвыпив, новые приятели звали Эпова плюнуть на баню и отправиться в соседний дом, где сегодня закололи барана и варят свеженину, а пока он, Гришка, ходит по гостям, за него любой может посидеть, Но Эпов, обидевшись, объявил, что из бани он ни за что не выйдет, пока его не попросит об этом сам Осип Яковлевич.

Тогда горбоносый решил, что можно вообще никуда не ходить, и отправил одного из казаков за новым банчком.

Увядали, грустили травы. Срывались с места пожелтевшие шары перекати-поля, ударялись вперегонки со светлыми, возникшими из утренних холодных туманов тягучими паутинками. Догоняли уходящее лето. Табунились желтогрудые ласточки. За поселком выписывали широкие круги готовящиеся к отлету журавли. Не сегодня-завтра упадут заморозки. Степанка по наказу матери засыпал завалинку своего дома сухим навозом.

Второй месяц стоит в поселке партизанский полк. Белые тревожат, но лишь короткими наскоками, чаще по ночам.

На крестовом доме убежавшего за границу Богомякова теперь висит деревянная доска. На ней крупно написано «Ревком». У ревкома уже есть доброе дело, поддержанное всем поселком: решено открыть школу. На дрова для школы постановили разобрать старые амбары.

Недавно опять пришла тревожная весть: банда хорунжего Чипизубова, переправившаяся через Аргунь, в Степном вырезала весь ревком.

Говорили, что ходят в банде и бывшие посельщики. Среди них — Петр Пинигин. Услышав об этом, Федька недовольно глянул на Лучку. Не может забыть парень, что пришлось тогда, в Дальней пади, отпустить гада. И вот он ходит теперь по земле, пакостит. Лучка свою вину понимает.