Слов не было. Ибо слова сейчас означали напраслину и суету. Все, что могло быть сказано, являлось призывом к утверждению общности, к коллективному возвышению над случившимся, а оно же, напротив, отчуждало их друг от друга ощущением какой-то тягостной вины.

Какой вины? Человека перед человеком в непрекращающейся братоубийственной круговерти? В ее закономерной безысходности?

Матрос, с закаменевшим отрешенно лицом, пустил движок.

Прозоров молча протянул Забелину компас. Сверив направление, тот сумрачно кивнул рулевому.

– Как твоя спина?
– спросил Иван Васильевич.

– Странно, но, после того как меня отделали башмаками, болит, как синяк, но боль здоровая, не та... И нога прошла...

– Спаси боже от таких хиропракторов, - подал реплику Каменцев.

Бензин кончился к утру второго дня плавания. В безветрии спокойной воды, чередуясь посменно, они налегли на весла.

Угнетенное молчание, прерываемое лишь краткими командами, нарушил Прозоров.

– И все-таки почему не выгорело у араба?
– спросил он как бы сам себя. И кто спас нас? Бог?

– Вообще-то - исчадие ада Сенчук, - буркнул Забелин.
– Что странно.

– Почему? Силы зла тоже не заинтересованы в гибели планеты людей, сказал Прозоров.
– Своими эмоциями, поступками, устремлениями и, в итоге устремлений, пролитой кровушкой мы даем им регулярное и очень обильное питание. Грехами, одним словом. И не будь нас, они друг дружке с голодухи все рога и копыта поотшибают! Революция в преисподней начнется!

К вечеру солнце пропало в каком-то голубоватом тумане, словно сплюснувшись в горизонтальную дрожащую нить, опоясывающую едва различимый горизонт.

Стрелка компаса неожиданно крутнулась, сделав полный оборот. Затем снова и снова...

Вода оставалась спокойной, но, то ли от усталости в натруженных мышцах, казалась тяжелой и неподатливо-вязкой. След от шлюпки мгновенно смыкался за кормой, поселяя утрату в ощущении движения.

То ли неразличимый закат, то ли причуда стихии окрашивала тусклой желтизной теряющее очертания ломкое и зыбкое пространство, словно переносящее затерянное в океане суденышко в неведомую даль мироздания.

Они завороженно смотрели на бронзовеюшие небеса, аквамарин воды, подернутый темнеющей латунной поволокой, прочерченной брошенными веслами, и их постигало захватывающее чувство вовлечения в вечность...

И неожиданно выступивший далекий берег нес в себе ощущение миража, ибо не было в нем ничего земного и он словно плыл им навстречу, светясь подчерненным золотом то ли скал, то ли неведомых цитаделей.

Что их ждало на нем?