— Кто же это всё делает? Как происходит в лицах? Ты, Егорий знаешь же, что я обеспамятовал, не вводи в грех, рассказывай подробно.

— Я же схимник будущий…

— Не гневи бога! Рассказывай, а то «азм» глупостей наделаю, а там всякие короли и князья «Великие».

И это правда, на свадьбу приглашён король Польши Владислав I Локетек (пол. Wladyslaw I Lokietek) с тринадцатилетним сыном Казимиром (надо полагать, будущим королём Польши Казимиром Великим) и племянник Юрий II Болеслав Мазовецкий — сын Тройдена I Пяста, князя мазовецкого и Марии Юрьевны, дочери Юрия Львовича, старшей сестре Андрея Юрьевича. Мазовия сейчас — отдельное независимое княжество, не сильно зависимое от Польши и поделенное между тремя братьями: Земовитом II — князем равским, Тройденом І — князем черским и Вацлавом — плоцким.

Сам Тройден не приедет, у него замятня с крестоносцами, там приехали папские легаты и пытаются их помирить, но зная крестоносцев в это слабо верится. Сетра Мария, понятно, без мужа тоже не приедет, невместно. И это хорошо. А то пойдёт потом по Польше слух, что «царь де не настоящий», и без того проблем хватает. Племянник же его не видел и сравнивать ему не с чем. А вот повлиять на племянника можно, немного усилий, немного яда или стрел калёных и дядья по отцовской линии у Болеслава могут кончиться. Мазовия станет единой и чего бы ей вместо Польши не присоединиться к Королевству Русскому. Это так даже не план, мечтанулось вдруг. Сейчас же можно уговорить племянника с несколькими десятками рыцарей весной прокатиться поганых побить. Парню шестнадцать только исполнилось, самое время рыцарские подвиги совершать. А ещё нужно ему русскую жену найти. У князей, что приведут дружины с ними биться вместе с Ольговичами всяко разно дочери есть, поставить одному из них условием мира женитьбой на его дочери племяша.

Главный же гость — сам Великий князь Гедимин с парой сыновей, Витовт будет — наследник и Ольгерд. Естественно, и Любард, который сейчас Димитрий, с женой — дочерью Андрея Юрьевича Евфимией от первого брака пожалуют.

— Не тяни, Егорий, рассказывай про свадьбу и первую брачную ночь, — подтолкнул рясофора князь Владимирский.

— Говорят люди, сам-то не был на таких гульбищах… Ох, там, княже тако деется… После первого хм, вот, этого… того самого, ночью ещё, свахи или родители жениха заходят в опочивальню, чтобы забрать окровавленную после… хм, ну этого, простыню. Убедиться должны, что она будет окровавленной. У тебя же, княже, нет ни родителей, ни свахи, тако и не ведаю, кто пойдёт. А токмо найдутся…

Пиршество же в это время продолжается. В невинности невесты желают же удостовериться, прости господи, не только родители жениха, но и все гости на свадьбе. По этой причине простыню вывешивают на видном месте в переднем углу. Наказание за нечистоту, если вдруг обнаружится, что невеста «нечиста», ее отцу прилюдно преподносят особую чарку с мёдом. В этом кубке не имеется дна. Далее-то понятно, отец берёт чарку, и мёд у него проливается на пол к стыду родичей невесты и гневу всех других гостей.

Жених опосля имеет право вернуть опозоренную хм… девицу — блудницу ее семье. Больше взять ее в жены никто не будет. Невесты же многи после сорому сего в омут али в прорубь кидаются, прости их господи. Токмо не всё это. Мало сего гостям. Родители, не сумевшие сохранить девушку для ее законного супруга, презираются, плюють им в след, а свахе, матери и сёстрам «нечестной» невесты вешают на шеи лошадиные хомуты и в таком виде водють по всему селищу или городу. И в этих плювать можно всем встречным поперечным, — перешёл на шёпот Егорий.

Уж не помнил в какой книге это Андрей Юрьевич прочёл, но выход он знал. И именно так и поступил. Объяснил пигалице, что будет делать, и зачем он это делает, и припасённым ножом себе палец порезал. Там той крови нужно-то чуть.

Хмельные родичи невесты и несколько владимирских бояр впёрлись в опочивальню, выдернули из-под утешающего князя пацанку простыню и убежали, сразу и рёв в зале устроили. Самое интересное, что даже король польский вломился в спальню и сильнее всех за простыню тянул.

— Не плачь, Ань, — продолжил успокаивать девицу ревущую профессор Виноградов, — Люба ты мне. Красивая, высокая, глаза золотые, а только годик с этим повременим. Знаешь ведь, что многие матери с первыми родами и сами умирают, и дитё погибает. А всё из-за того, что малы ещё. Подрастёшь, округлишься, хм, ну и тогда тово — этого. Успеется.

— А ребёночек. Люди ж видють?

— Это мои люди, я с ними разберусь. Не плачь, будет у тебя сын и дочки. Сын так вообще королём станет.

Анька всё одно ревела, а потом отрубилась. Ну, уедет вся эта камарилья и можно будет серьёзно с девочкой поговорить.

Кстати, насчёт поговорить. Анька — Альдона знала три языка. Знала латынь. Знала какой-то не сильно отличающийся от того, что был в Галицко-волынском княжестве вариант русского. Возможно, белорусский уже начал отделяться от общего восточнославянского (старорусинского), а может, и не был одним языком. Почему-то были же всякие поляне — древляне. Третий язык был жемайтский, ну или старо-литовский. Ну и, как и профессор Виноградов, на тройку с минус владела немецким. Каким-то диалектом немецкого. У Гедиминаса был пленный рыцарь крестоносец, который и учил его детей латыни и разным другим наукам, прорывались у него и немецкие слова, вот их Альдона и запоминала. Попытался свой немецкий Андрей Юрьевич сравнить с языком крестоносца и понял, что без переводчика им не пообщаться. Хотя, так и так нужен переводчик, Виноградов немецкий язык в школе и институте учил и даже пятёрки получал, но это не разговор с носителем.