Медсестра продолжает что-то говорить, но я ее уже не слышу, мы стоим в палате, которая разделена стеклянной стеной по центру. Тело Памелы лежит на простынях. На тех самых, о которых упоминала девушка. Это невозможно развидеть или забыть. Зрелище настолько ужасное, что меня начинает мутить, а голова идет кругом. Я бы хотела отвернуться, но не могу. Взгляд прилип к оголенному от кожи телу. Почти все места особенно глубоких ожогов пульсируют, из них выделяется жидкость, она похожа на кровь, смешанную с гноем. Периодически то рука, то нога Памелы вздрагивают, словно нервы, мышцы, то, что осталось от девушки, дает знак, что оно еще живо.

Медсестра продолжает лепетать, но я слышу только звуки, исходящие от мониторов, трубки во рту Памелы и всевозможных приборов. Простыня под ней продолжает мокнуть, и я закрываю глаза. Не шевелясь, спрашиваю:

– Где доктор?

Кажется, медсестра не видит, в каком я состоянии, и что держусь только на силе мысли. Она отвечает все таким же монотонным голосом:

– Доктор Огли у себя. Я вас провожу.

Иду, окутанная туманом, как бы я ни пыталась переключиться и подумать о чем-то другом, перед глазами неизменно мелькает то коридор, то тело Памелы. Оказавшись в кабинете доктора Огли, я тут же спрашиваю у высокого худого мужчины, который застегивает белый халат на впалом животе.

– Ей не выжить?

– Миссис Куин, я ожидал увидеть вас намного раньше.

– У меня были другие дела. Ответьте на вопрос, у Памелы есть шанс выжить?

Холодные, я бы даже сказала, мертвые голубые глаза доктора Огли вводят меня в транс. Он словно гипнотизирует меня.

– Миссис Куин, я был бы рад ответить вам четким отрицанием, но на все воля божья. В моей практике бывали случаи, когда безнадежный пациент, на котором уже поставили крест, словно возрождался. Этому не было четких причин, понятных нам сейчас, с тем уровнем развития медицины, что мы имеем. Поэтому я не могу сказать, что Памела безнадежна.

– Но вы хотите, чтобы я разрешила вам остановить ее… существование.

– Да. Так как она была подопечной Матушки, а той ныне нет в живых, а других родственников у Памелы не имеется, я по уставу обязан обратиться к вам за этим решением.

– Как бы поступили вы?

Огли вздыхает и садится на край потрепанного узкого дивана, его острые колени готовы прорвать ткань брюк. Он складывает длинные тонкие пальцы в замок и говорит:

– Если бы решение было за мной, я бы даже не подключал ее к аппаратам, дал бы огромную дозу обезболивающего, чтобы она не чувствовала хотя бы что-то и дал ей умереть.

– Объясните, – прошу я и тоже сажусь рядом с доктором.

– Я практически уверен, что она протянет не больше пары дней, за это время мы потеряем уйму лекарств, которые смогут спасти множество жизней, а не одну.

– У нас все настолько плохо с лекарствами и оборудованием?

– Хуже, чем вы можете представить.

Киваю и погружаюсь в мысли. Я понимаю, почему доктор сделал бы выбор не в пользу Памелы. Он смотрит на ее жизнь не так как я. Спасать людей его работа, и он понимает, что с помощью лекарств сможет вытащить куда больше, чем одного человека.

Мы разговариваем с ним еще около тридцати минут, он не давит на меня, оставляя право выбора, и я его делаю. Подписав документы, ухожу из госпиталя с тяжелым сердцем и волной отчаяния, которая плещется прямо за спиной и накрывает меня, как только я вхожу в дом. Из глаз потоком вырываются слезы, а из глубин горла рыдания замученного зверя. Бегу в ванную и меня выворачивает наизнанку, тошнит от ситуации, от принятого решения и от себя самой.

Рация на бедре шипит, возвращая меня в реальность. Поднявшись с колен, быстро умываюсь, снимаю рацию и зажимаю нужную кнопку.

– Слушаю.

– Это Рэнди. У ворот глава Ротона, он просит встречи с главой нашего города.

– Сейчас приду, – говорю я и отрубаю связь.

Это какое-то издевательство. Возвращаю рацию на место, опираюсь ладонями на раковину и смотрю в зеркало. Этот день обещает быть одним из самых сложных в моральном плане. Что не шаг, то опасность.

Топаю обратно в сторону ворот. За ними меня ожидает высокая бронированная машина. Нащупываю на поясе пистолет и ласково сжимаю рукоять. Пассажирская дверь открывается, и из машины выходит Поул.

– Эшли, рад, что вышла именно ты, а не Люк.

Останавливаюсь в паре метров от Поула.

– Не ожидала гостей, – бросаю я.

– Отец отправил. До нас тут дошли некоторые слухи, что Люк Куин пропал без вести, а его жена теперь заправляет городом, – заговорщицким шепотом сообщает он и улыбается в конце предложения.

Ловлю его улыбку, но ответную не отправляю.

– Откуда эти слухи?

– Отец меня не посвятил в источники. Так это правда? Люка нет в городе?

Было бы куда легче сочинять ложь, если бы я знала, с какими мотивами мой бывший жених явился в Салем. Неужели они с Берингом не сложили два плюс два и не поняли, что именно я помогла Люку узнать про пещеру, в которой прятали Сэма? Не верю. Беринг достаточно умный, он многое в жизни видел.