Пушкин сердобольно поднял брови:

– Вы носите имя моего почившего дедули, но это не спасет вас от пули.

– Ah, la bonne blague [38] , – бросил Сорокин. – Вы не успеете стать в позитуру, как я продырявлю вашу фигуру.

Встреча была неотвратима, неприятные детали предстояло обсудить секундантам. Сорокин настаивал на жесточайших условиях, ведь Татьяна похитила не только его сердце, но и разум. В кузине он нашел не только музу и родственную душу, но и бабенку, при виде которой у него, как выражался его кучер, кнут сразу подскакивал. Только по этой причине Сорокин носил широкие набрюшники, которые к тому же очень туго затягивал, из-за чего временами без чувств опускался на пол или налетал на комод – настоящий поэт, судачила губерния, а губерния, как известно, никогда не ошибается. Однако легкомысленная служанка, которая в дни купания подливала поэту теплую воду в ванну, вынуждена была вскоре покинуть усадьбу Сорокина. Благодаря этой досадной неприятности он хотя бы не исчезнет бесследно с лица земли, если произойдет худшее. Его малодушный секундант придерживался мнения, что Лев Александрыч затеял ссору не с тем человеком: дескать, молодой Пушкин, который всюду возит с собой железный прут для тренировки руки, аккуратно продырявит ему лоб.

У Татьяны такой уверенности не было. Когда Сорокин, прощаясь, открыл девушке, на какой отчаянный рыцарский поступок он решился, та разрыдалась. Поначалу Сорокин отказывался верить, но выяснилось, что Татьяна боится за жизнь этого чернокудрого мерзавца. И ее глаза, ах, теперь они казались ему совсем иными. Сорокин вдруг почувствовал себя несчастным. Едва занялась заря, он выехал из усадьбы, размышляя о разных вещах. Проезжая через лесок, он набрал в шапку голубики, чтобы в последний раз позавтракать на краю балки. Но там уже стоял его противник и дрожащей рукой целился в стволы деревьев. Заслышав треск ветки, негодяй вздрогнул, и металлический прут мгновенно исчез в кармане сюртука. Сорокин назвался и протянул бледному противнику шапку с ягодами. Пушкин поблагодарил. Оба сошлись на том, что ягоды невероятно вкусны. Вскоре после прибытия секундантов они уладили неприятное дело, пожав друг другу руки. Секундант Пушкина, разряжая пистолет, попал в летевшего тетерева. Поэты оплакали подбитую птицу, пролив слезы, предназначавшиеся для кого-то из них двоих. Они подсолили дичь, зажарили и съели. Подкрепившись, воздали должное вкуснейшему из тетеревов, сложив стихи, которые на обратном пути переделали в сонет.

Их первое общее стихотворение под псевдонимом Тетеревкин было напечатано в Черкасском альманахе. Татьяна через год вышла замуж за барона Кондратюка, который в мгновение ока испортил ее фигуру. А Сорокин, освободившись от тугих набрюшников, больше не опускался на пол без чувств и прослыл в губернии заматеревшим помещиком.

Кавказские Минеральные Воды, 1963 год

В итоге снова победил разум. А с ним и мир. Следовательно, и миролюбивые народы Советского Союза – это уравнение продолжало работать. Кеннеди оставалось разве что вытряхнуть ежа из подштанников (и лишь несущественно замедлить неизбежный развал империалистического монокапитализма). Если коротко, после завершения Карибского кризиса снова вырос интерес к долгосрочным инвестициям. Члены Межповэффа принялись систематизировать сведения, накопленные в результате обхода сотен предприятий. Вскоре потребовалось рассмотреть пути решения и преобразовать полученные данные в миллионные суммы и человеко-часы. Комиссов сосредоточился на разработке предложений для предварительных финансовых отчетов, которые предстояло обсудить с будущими получателями. Снова зашла речь о «преодолении равнины». Через несколько недель Комиссов даже планировал рассчитать коэффициент эффективности работы комиссии на новой математической машине.

Дмитрию выпал лучший жребий: он опять паковал чемодан. Председатель заявил, что Соваков все равно не создан для серьезной бумажной работы. Так как Дмитрий зарекомендовал себя на внешних заданиях, Межповэфф направил его помогать нескольким фабрикам при подготовке пилотных проектов. И вот Дмитрий снова бороздил городские центры Холоднополя, Чистополя, Мелитополя, Ставрополя, но на этот раз пути были короче, чем год назад. Разумеется, нельзя было сказать, что всех причастных охватил дух первопроходцев или революционный порыв, но временами Дмитрию казалось, что сопротивление понемногу стихает. А может, это заслуга весны, размышлял он, но избегал касаться этого вопроса, беседуя с Комиссовым по телефону. Непривычные заминки в разговорах председатель толковал своеобразно. Он приказал Дмитрию после завершения работы порадовать себя отдыхом на знаменитых минеральных курортах Кавказа.

– Раз уж вы все равно в тех краях… Как это?.. Сбавьте обороты, дорогой. Как насчет Железноводска?

Городок находился на склоне густо поросших лесом гор, чьи вершины, будто дорожные конусы, вздымались у края Кумо-Манычской впадины. Благодаря знакомствам Комиссова Дмитрия без проблем разместили в комнатушке в каком-то санатории. На железноводские целебные источники ссылали преимущественно ветеранов и старых ведьм, их раздраженные взгляды свидетельствовали о хроническом гастрите или холецистите. Купальни привлекали людей, о чьих болезнях и страстях Дмитрий не мог судить по внешнему виду. Их, как и себя, он считал вполне здоровыми туристами. Но еще до заката он был вынужден ввести лично для себя третью категорию: высокие дозы гидрокарбоната натрия, радона и кислорода, полученные во время процедур, сразили его наповал. Первый день он проспал, второй пролежал с закрытыми шторами. Следующей ночью он резко проснулся. Мысли о схемах соединений и аэрофлотовских пилотках не давали ему покоя. Он походил по коридору, постоял с широко раскрытыми глазами и ртом у окна, словно хотел вобрать в себя Млечный Путь. Беспокойство росло до самого рассвета: хватит с него пока целебных источников. Он оставил все блокноты в чемодане, чтобы справиться с тягой к рабочим записям, и утренним поездом уехал в расположенный поблизости Пятигорск. Перекусив в вокзальной столовой, он решил осматривать последнее жилище Лермонтова – домик под соломенной крышей, откуда поэт отправился на вторую дуэль. Смотрительница показала Дмитрию дорогу к поляне, где погиб поэт. У музея Дмитрий споткнулся о бордюр и потянул ногу. Чертыхаясь, он дохромал до ближайшей скамейки. Едва он снял очки и начал протирать стекла, как в поле зрения вплыло светлое пятно.

– Дима?

В ноздри ударил терпкий аромат, столь же знакомый, как и низкий женский голос.

– Димочка, Совушка мой, это и вправду ты, – ворковала Евгения Светляченко.

У Дмитрия внутри что-то сжалось, как той зимней ночью у ворот ее дома, когда его схватили сзади за плечи. Наверняка его взгляд сейчас можно было истолковать как беспокойный.

– Мне больше нельзя назвать тебя Совушкой?

Не дожидаясь ответа, она наклонилась и поцеловала Дмитрия. «Как, – мелькнуло у него в голове, – как ей удалось почти не измениться за эти десять лет?» Евгения трещала без умолку, рассказывая, что полная лишений жизнь в Железнодорожном и Сыктывкаре в прошлом: муж добился успеха на посту представителя Автономной республики Коми и отозван на длительный срок в столицу.

– Бедняжка, никак без него не могут обойтись, даже поехать отдохнуть нет времени. Но знаешь, я и одна не скучаю. Я так рада – в Москве могу снова совершенствоваться в профессии.

Дмитрий упомянул, что его, к слову, тоже занесло в Москву. После развода он живет там почти как студент. И вообще, за время командировок он практически превратился в вечного постояльца гостиниц. Слово за слово, Евгения заявила, что знает, как помочь при растяжении. По дороге Дмитрий опирался на нее и через полчаса уже лежал в постели. Под платьем у нее был бюстгальтер цвета маринованных огурцов, она ловко зашвырнула его на бра. Стараясь не задеть пострадавшую лодыжку, она быстро раздела Дмитрия и вскоре заявила тоном спортивного журналиста:

– На этом разминка окончена.

Вытерев сперму с шеи, Евгения вытащила из-под кровати кожаный чемодан. Она протянула Дмитрию баночку гусиного паштета, копченый сыр и бутылку «Киндзмараули». Солнце сквозь шторы бросало на кровать косые полосы шафранового цвета. На противоположной стене висела репродукция: цветущие ясени на фоне вершины Бештау. Дмитрий в задумчивости зачерпнул ложкой паштет.

– И почему все наши великие поэты погибали от пуль?

Евгения одарила его ледяным взглядом: