Шрифт:
В годовщину Октябрьской революции политкомиссар Фурманов проводит занятие с офицерами.
– И вот наконец мы на славном пути к сияющим горизонтам коммунизма!
Чапаев в восторге вскакивает:
– Великолепно! Один только вопрос, товарищ политкомиссар, а что такое горизонт?
– Так, дорогой боевой товарищ, называют далекую линию между небом и землей, – объясняет Фурманов, и глаза Чапаева вспыхивают.
– Понял, товарищ, сколько бы мы ни скакали, все равно не доскачем, только лошадей угробим.
Учитель истории в отчаянии оглядывает класс:
– Неужели никто не знает, кем был Леонид Ильич Брежнев?
Лучший ученик поднимает руку:
– А, мелкий политический деятель в эпоху Пугачевой.
Брежнев и Андропов в кулуарах Политбюро беседуют об увлечениях.
– Я собираю все анекдоты, которые ходят обо мне в народе, – хвалится Брежнев.
– Дорогой Леонид Ильич, да у нас же похожие интересы, – радуется Андропов. – Я собираю всех, кто анекдоты про тебя рассказывает!
[… ]
Берлин, VII партийная конференция СЕПГ. Ок. 1967. Фото Фридриха Гальбека
Эрих Хонеккер рассказывает Леониду Брежневу анекдот, где фигурирует он сам и Брежнев. Председатель КГБ Юрий Андропов записывает это в протокол.
Забракованные эпиграфы
Я потрясен мощью машины, которую я создал.
Любая достаточно развитая технология неотличима от магии.
Чтобы организовать в мире утопию, потребуются вычислительные инструменты.
Позиция, которую наша республика заняла по отношению к компьютерным технологиям, равносильна преступлению против государства.
…К 1970 году в СССР может появиться радикально новая технология производства, включающая целые предприятия или комплексы отраслей, управляемые замкнутым циклом обратной связи с использованием самообучающихся компьютеров.
Самая простая программа – это программа на машинном языке. Она состоит только из этапов операций… и не имеет ни условных переходов, ни циклов. Программы на машинном языке в чистом виде практически не встречаются. В лучшем случае они выступают как сегменты программы.
Машина заставляет человека быть порядочным, точным, непреклонным и готовым принять правду, какой бы неожиданной и горькой она ни была.
…Им больше по душе неизвестность, они предпочитают на ощупь пробираться в текстовой темноте к свету полного откровения, которое, как они надеются, ожидает их в конце романа.
Литература XX века: одновременно безумная и математическая, аналитическо-фантастическая: на первом плане теперь вещи, они важнее характеров.
Вот так и бывает в жизни: путано, длинно, некомпозиционно, со множеством посторонних составных, которые не терпит литература, но терпит жизнь, так как у нее почему-то каждое лыко в строку и всякий червячок для чего-то да существует.
Произведение должно быть органичным, реальным, жить своей особой жизнью. Своей особой жизнью. Не быть копией с натуры, а жить наравне с природой.
В итоге ложные тропы. Да, открытые кавычки, не ведущие ни к чему начинания, дорожки в никуда. Как в жизни. Возможности, неясности, незавершенности.