Стрелец-молодец на глазах терял свой победный облик, он прямо линял, усыхал стремительно, будто из него воздух выпустили. Только что озирал весь мир как подарок, поднесенный на блюде, а сейчас только утирал пот со лба и то расстегивал, то застегивал на новом кафтане золоченые пуговки. А что же царь? А известно что:

«Достань платье да привези сюда — пришла пора свадьбу играть!»

«Пришла пора свадьбу играть», — сказал и топнул ногой, сказал, чуть не взвизгнув, по всему видать — невтерпеж стало.

«Достанешь — больше прежнего награжу, а не достанешь — то мой меч, твоя голова с плеч!»

Ну, это напутствие стрельцу знакомо, а ежели еще посмотреть на лица придворных, то белый свет с овчинку покажется. Вроде сочувствуют, а уж так рады, вроде вздыхают, а рты — до ушей!

Реакция молодца на превратности судьбы не баловала разнообразием, — залился горькими слезами и пошел к своему богатырскому коню.

«О чем плачешь, хозяин?» — устало осведомился конь.

«Вот когда не миновать смерти, — всхлипывая, отвечал стрелец. — Царь велел со дна моря достать Василисино подвенечное платье».

Конь не преминул напомнить:

«А что, говорил я тебе, не бери золотого пера, горе наживешь?»

Эти справедливые слова повергли молодца в полное отчаяние, и, видя, сколь он безутешен, конь только покачал мудрой головой:

«Есть замах, а удару нет.

Что плакать? — семь бед, один ответ».

«Есть замах, а удару нет» — рядом с этими многозначительными словами Денис записал: «Черта распространенная и опасная для тех, кто ею обладает». Нельзя с ним не согласиться. В контексте всей роли коня это двустишие показалось мне чрезвычайно уместным, и я мысленно похвалила Дениса. Закончил конь уже знакомой присказкой: «Ну да не бойся. Это еще не беда, беда впереди! Садись на меня, да поедем к синю морю». (Слова «Садись на меня» были трижды подчеркнуты Денисом.) Когда я спросила его, почему он придал им такое значение, он ответил: понять их — понять все. Коня не стреножили, не оседлали, даже не приручили, он с а м предложил на себя сесть.

— И кого же он выбрал в хозяева! — заметила я.

— В этом все дело, — отозвался Денис. — Он предложил себя не оттого, что восхитился героем, а оттого, что пожалел недотепу. (Слово «пожалел» Денис выделил.)

Долго ли, коротко ли — приехал стрелец-молодец на край света (на этот раз Денис позволил себе маленькое озорство, заунывное пение стрельца сопровождалось весьма мажорным аккомпанементом гусляра и рожечника, ритм был почти маршеобразный, — Денис сказал, что всякий повтор таит в себе некий комизм, даже если повторяется нечто неприятное. Во всяком случае, восприятие повтора со стороны именно таково, и чуть заметным штрихом Денис давал понять зрителю, что он с ним заодно. Зритель принимал сигнал, и это усиливало его реакцию).

Остановились у самого синего моря. Богатырский конь увидел, что морской рак по песку ползет, и наступил ему на шейку своим тяжелым копытом. (Для того чтобы показать это действие, Денис вновь призвал на помощь кукол. Кстати, в своих записях он любопытно его прокомментировал: «Характерный момент! Вновь убеждаюсь, что сказка редко пользуется одной краской. Характеры достаточно противоречивы. Не говорю даже о стрельце и Василисе-царевне. Но уж на что симпатичен конь, а как подчеркнуто в нем его холопство. Как он истово служит своему хитровану! Это уже не только верность. И как охотно прибегает к грубой силе, как всегда готов придавить копытом… То наступил им на крыло жар-птицы, то — на шейку рака, — вы лишь представьте шейку под копытом! Он надежен, но он и опасен. Да, сказка беспощадна, и потому Анна Петровна права: для взрослых сказка жизненна».) Я привожу его слова, уверенная, что они много вам скажут. В наши дни толки о фантастическом реализме стали признаком хорошего тона, с легкой руки латиноамериканцев мифы вводятся в быт, хотя соединительная ткань сплошь и рядом оказывается искусственной. Не всем хватает ума перечесть Гоголя и Гофмана и лишний раз увидеть, как гении опережают время, а с ним — художественный процесс. Но обратите ваше внимание: в сибирском городке вчерашний актер на вторые роли, человек с п р и б л и з и т е л ь н ы м образованием, задолго до общего бума и моды задумался над тем, что, быть может, составляет самую суть искусства. Я думаю, с нашей стороны справедливо будет воздать ему должное, — у него было подлинно умное сердце и подлинно темпераментный ум.

Прошу прощения за отступление, — оно выплеснулось само собою.

Возговорил морской рак (в своем живом воплощении это была славная девушка, на ее спинке трепыхались серовато-алые вперемешку лоскутки-клешни):

«Не дай мне смерти, а дай живота! Что тебе нужно, все сделаю».

При этом девушка-рак пыталась пятиться, но не тут-то было, конь знал свое дело.

«Посреди синя моря лежит большой камень, под тем камнем подвенечное платье Василисы-царевны. Достань это платье!»

Рак сначала свистнул (!!), потом громким голосом — на все сине море — крикнул. Всколыхнулося море, набежало раков тьма-тьмущая (это, пожалуй, преувеличение, но ведь надо и принять в расчет ограниченные возможности маленького театра). Девушка-рак была среди них главной, старшим раком. Она отдала приказание, и вытащили раки из-под великого камня подвенечное Василисино платье. Этот эпизод был поставлен в том же ключе — озорное настроение перерастало в иное, на сей раз впечатление возникало почти эпическое. После того как раки с пением, которое должно было им облегчить их усилия (песнь сильно смахивала на «Дубинушку»), с шумом столкнули великий камень, в наступившей тишине (пауза очень четко фиксировалась) под торжественные хоральные звуки, под мелодию почти серафическую, словно приобщавшую к таинству, медленно взмыло и явилось на свет божий белое подвенечное платье. А девушки пели, как девочки в храме. Но возвышенное состояние духа длилось недолго, до той лишь поры, пока стрелец-молодец не вернулся к царю с платьем, с улыбкою на устах, предвкушая казну и повышение в чине.

Ах, любовь, что ты делаешь с нами, женщинами? К тому же обманутая любовь! Как засверкали глаза царевны, сразу дохнуло близкой бедой.

«Не пойду я, царь, за тебя замуж, пока не велишь ты стрельцу-молодцу искупаться в горячей воде!»

А царь рад угодить, что ему холопская жизнь! Чем вернее служишь, тем быстрей пропадешь. И вот уже входят «рабочие люди» с нерассуждающими лицами, борзо приносят чугунный котел, споро водой его заливают да ставят его на большой огонь. Котел гудит, а вода кипит, прощай, стрелец-молодец, теперь не вывернуться, вот уж девушки-вспевальщицы тебя отпевают. А как ладно поют, а как солнышко светит, как красен мир, как жить хорошо!

«Вот беда, так беда! — шепчет стрелец. — Зачем я брал золотое перо жар-птицы?»

И рожечник только вздохнул протяжно, и гусляр печально кивнул, и вспевальщицы подхватили:

«Зачем я брал золотое перо жар-птицы?»

В самом деле, зачем?

И тут вспомнил стрелец богатырского коня («Как всегда в беде», — записал Денис).

«Царь-государь! Позволь перед смертью пойти с моим конем попрощаться».

«Ступай, прощайся», — позволил царь.

А конь тут как тут, на котел посматривает, гривой трясет да хвостом машет.