Денис запротестовал, он сказал, что свадьба не может быть демонстрацией обрядов, свадьба — это свадьба. («Вы ошибаетесь, — возразил Фрадкин, вырывая из пиджака Дениса пуговицу, — свадебная обрядность вобрала в себя большую часть календарных обрядов! Именно свадьба! Ну, призадумайтесь! Понимаете, какая штука?!») И объяснил, что неспроста занимается свадебными обрядами. Но Денис стоял на своем. Если ему придется снова ставить свадьбу, он не будет думать о зонах, он будет добиваться соучастия зала, — если плач невесты лучшим образом выразит то, что нужно выразить, то последует плач, где бы ни было действие, хоть бы в самой южной точке России. Если же понадобится игра, то он вторгнется с нею даже на Север.

Поначалу Фрадкин весьма огорчился. Но потом он дал себя успокоить. «В конце концов, есть же аффинитет. Вы не знаете, что это значит? Странно. Все-таки чертова у вас интуиция! Вы же сами сказали о сближении форм в условиях этнических контактов. Поразительно! Кстати, а эти куклы? Вам известен хоровод «Кострома»? «Кострома» бывала ведь иногда не живым человеком, а куклой. Вы знали? Как? Не слышали даже? Нет, невозможно! Боже мой, наивный вы человек, ничегошеньки про себя не знаете!..»

Все же он добавил, что если бы били не в барабаны, а в барабанки («такие специальные доски, по ним стучат палками»), то эта краска сказала бы зрителю очень многое. Денис решил, что одной потерянной пуговицы с него достаточно, и согласился.

Мой несколько шутливый тон не должен создавать впечатления, что Денис отнесся к словам Фрадкина не слишком серьезно. Наоборот. То воодушевление, которое в нем рождалось от печали, плывущей с ночных полей, от случайно подслушанных разговоров в сельской чайной, от невзначай оброненных слов, крепких, крупных, каленых, с цветом и запахом, от причетов старых женщин над Цоном, это странное смутное состояние, изумлявшее его самого, стало теперь и понятным и ясным. Недаром всегда оно сопровождалось вдруг обдававшим холодком, сулившим нечаянную радость, тот непонятный душевный взлет, который несколько высокопарно принято называть вдохновением.

Фрадкин находился в одной из очередных экспедиций, через полтора месяца он рассчитывал вернуться в Москву, они обменялись адресами и условились о переписке.

Сколько таких договоренностей возникает между людьми, как искренне они верят, что осуществят их, и как быстро все забывается. Но не на этот раз. Встреча с Денисом произвела на Фрадкина самое глубокое впечатление, переписка завязалась бурная, пламенная, духовная связь между этими столь несхожими людьми крепла, а спустя некоторый срок в одной из столичных газет появилась небольшая статейка Фрадкина о «Жар-птице».

Впервые Денис читал о себе печатное слово, и воздействие его на молодого режиссера и ближайших сподвижников трудно было преувеличить. Хотя восторг автора, как видно, не без влияния редакции, принял более сдержанную форму, апологетический тон звучал достаточно явственно. Молодые люди, возбужденные неожиданным резонансом, который вызвал их спектакль, как бы вырванные из рутины провинциальной актерской жизни, нетерпеливо бурлили. Вкусив хмель творчества и успеха, они не хотели возвращаться к прежнему укладу, при котором их театр мало отличался от обычного учреждения. Они поверили в своего лидера, готовы были за ним пойти и требовали от него действий. В конце концов Денис решился. Небольшая группа выделилась из состава театра и ринулась в путешествие небезопасное, с сильным привкусом авантюры.

Нашлась областная филармония, которая приняла дерзнувших под свое крыло, нарекла их вокально-драматическим ансамблем, после долгих дебатов было принято название «Родничок» (к нему пришли не сразу, спорили ожесточенно, Фрадкин ежедневно присылал телеграмму, иногда и две, с новым вариантом. В конце концов восторжествовало предложение одной артистки).

Началась гастрольная жизнь, период, который Денис окрестил «вторым скитальчеством». Надо сказать, что в чем-то это второе скитальчество было потрудней первого. Тогда и сам Денис был моложе, бездумней, главное же — сам по себе, теперь он был куда более зрелым, кое о чем уже пришлось поразмыслить. И отвечал он уже не за себя одного, вокруг были доверившиеся ему люди.

Впрочем, он не был убежден, что каждым из них владела «идея», так сказать, во фрадкинском смысле. Денис сознавал, что были и те, кому важно было найти пристанище, — те только прикинулись единомышленниками. Он предвидел, что не избежать расставаний.

Волновал его и некоторый «певческий перекос». И филармонии, и администрации самого ансамбля было легче и удобней «торговать песнями». Однако, отводя песне значительное и важное место, Денис тщательно оберегал свое театральное первородство, — целью его были спектакли, и он понимал, что, если отступишься, совершить задуманное не суждено. Вместе с тем он следил, чтобы все пели. По-прежнему хор был в почете. Денис все больше убеждался, что ничто так не ставит голоса, как хоровое пение. А еще — душа его хранила память о том, как в хоре отлетало от него собственное «я». Он подумал, что воспитать это ощущение у его подопечных было бы небесполезно, — оно помогло бы создать их общность. Сейчас, когда все эти люди должны стать одним организмом, это было задачей первостепенной важности. Но скоро сказка сказывается, и много медленней делается дело. Частые переезды, мелькание городов и весей, общежитий, гостиниц, неожиданных ночлегов, дворцов культуры, летних театров, клубных эстрад — все это грозило засосать в некий омут с песнями и плясками, придать их движению вполне определенный характер, заменить покинутую ими рутину другой. Нельзя сказать, что не оставалось свободного времени, оно было, но уходило на посиделки, на встречи, на новые и, по большей части, случайные знакомства. Денис называл это о с в о е н и е м города. Кроме того, молодость и кочевье располагали к недолгой, не обремененной обязательствами любви, в труппе часто заключались и распадались брачные союзы, Денис озабоченно бурчал, что скоро вся она будет состоять из родственников.

Добавьте к этому, что не реже чем раз в две недели он получал страстные эпистолы Фрадкина, требование, чтобы он не забывал о своем миссионерском назначении, — было от чего растеряться! Одно, во всяком случае, не подлежало сомнению: плыть по течению дальше — опасно, ансамбль пользовался известным успехом, это было еще опасней.

Прежде всего Денис задумал использовать «певческий перекос» на благо делу. Он предложил придать деятельности «Родничка» своеобразный исследовательский характер. Это был верный тактический ход, служивший, однако, большой стратегии. Надо иметь в виду, что у Дениса нашлись и оппоненты, яростные сторонники чистого вокала, и у них был свой веский аргумент — благодарный зрительный зал. Не нужно объяснять, что мелодии вообще и песни в особенности лучше и легче воспринимаются публикой. Денис приглашал спорщиков подкрепить свои декларации делами, отныне будут предприниматься концерты-экспедиции, песни будут записываться там, где они рождались и где их хранят. Против этого нечего было возразить. В очередном письме Фрадкин выразил радость, что «их полку прибыло». Но у Дениса были далеко идущие планы. Он хотел приобщить своих горожан к той почве, на которой возникло искусство, вызвавшее их сообщество к жизни. Он верил, что этот антеев порыв откроет в актерах новые качества и что идея, о которой шла речь, перестанет быть фразой, обретет свою плоть.