Багров с Ольгой Павловной долго смеялись, а я неожиданно загрустила, — ганинские шутки неизменно вызывали во мне сложное чувство.

— Папа, — спросила я, — что, по-твоему, дает почву под ногами?

— Надо быть мастером своего дела, — сказал отец.

«Не упрек ли это?» — подумалось мне тогда. Отец никогда не укорял ни меня, ни других, но такой способ довести до сознания собеседника свою мысль был для него весьма характерен.

Как вы понимаете, Денис Мостов, так уж сложилась его биография, был свободен от заискивания, подмеченного Ганиным, пусть даже и непроизвольного. Он знал и достоинства крестьянина, знал и то, что не всегда его красило, — например, расчет и стремление к выгоде не только в повседневных делах, но и в человеческих отношениях.

Впрочем, и крестьянин не тот, — если исключить стариков, доживающих век, — в нем все меньше крестьянского, не сразу скажешь, с чем он больше связан — с полем или с асфальтом. Время его изменило существенно. Сработали Перелом и Война. Миграция и машинный век.

С тем большей нежностью относился Денис к ветшающим, уходящим людям, им ведомо то, что нам неведомо, они унесут свои тайны, свой мир, а нам предстоит еще их постигнуть, да только будет ли по плечу? Это чувство возникло сперва неосознанно, с давних пор, когда в жизнь его вошла тетка, потом Михайловна с крошечной Аннушкой, с годами он перенес их на всех, кому оставался шаг до порога.

Невесела была эта жизнь! В сибирском селе девяностолетняя Комариха объясняла свою незадачливость просто: нарекатели пьяные были, счастье худо нарекли, ничего не нарекли.

О скором конце она говорила спокойно: «Что на том свете будет? Это закрыто и не дано».

Все же были и юность, и ожиданья любви. И, видно, любить она умела, говорила о муже с неутихшей тоскою, призналась, что полюбила его, еще не узнав, только прослышав, что просватана.

Наташа Круглова озабоченно ее спросила:

— Как же вы его любили, если не видели?

— И-и, милая, — улыбнулась уголками запавших губ, — когда не знаешь, любовь еще пуще. Тут ей ни удержу ни укороту.

Другая актриса, побойчей, поинтересовалась:

— Бабушка, а муж вас не обижал?

Комариха посмотрела на нее с жалостью:

— Чё ж ему меня забижать-то? Я из его рук смотрела. Мужик не баба — даром не брешет.

Причетов она знала великое множество и причитала самозабвенно — как Михайловна: не разберешь, по причету плачет или по правде.

Однако же, сколь ни обогатительна была эта деятельность, она не могла всецело удовлетворить Дениса. В известной мере то был его полигон, а точнее, его университеты. Главным делом были спектакли, он их задумал, он их выращивал в себе самом, до поры до времени он не спешил открыть свой секрет, томительный и сладкий секрет; теперь он понял: пора настала.

Признаться, я завидую всем, в ком бьется созидательный импульс. Счастливчики, им было предвестие, обжигающий ветерок, ни с чем не сравнимое состояние, когда все кажется достижимым. Оно особенно плодоносно на том перекрестке, где происходит встреча молодости и зрелости. Вот он, пик жизни, — и можешь и знаешь.

Денис вспоминал, что сам себе иной раз казался бочкой с порохом, к которой уже поднесен фитиль; мгновение — и разнесет на клочья! С организмом творилось нечто странное, — внутри все набухло и напряглось, что-то из области физиологии. Все увиденное и все подсмотренное, все услышанное и подслушанное, все прочувствованное и познанное в часы бессонной работы души соединилось и обрело форму. Казалось, что составные части естественно и без насилия плотно входят в свои пазы, не оставляя и зазорчика, все точно, прочно, на диво пригнано, на месте, изготовилось, ждет!

В это же время в его жизни свершилось важное и загадочное событие, — говорю загадочное, ибо на нем так и остался некий полог. Дело в том, что Денис женился. Он почти никогда не говорил о своем браке, нигде не появлялся с женой и всегда располагал своим временем. Расспросы были ему неприятны, и тот, кто не был достаточно понятлив, вдруг обнаруживал, что его избегают. Я сама знаю о ней очень мало. Они познакомились случайно, жили в одной и той же гостинице, «Родничок» гастролировал в этом городе, она была там в командировке. Профессия ее не ясна, но достаточно далека от театра, — статистик или экономист. Она была москвичкой, обстоятельство важное, ускорившее появление Дениса в столице и бросавшее на него некую тень. Рождались нелестные догадки об условности этого союза. Но Денис отмел их и твердо и резко, и никто не дерзнул на них настаивать. Я, прошедшая школу отца (а он не любил задавать вопросы), почти не касалась этой темы, хотя наши с Денисом отношения давали мне некоторые права. Он ценил мою сдержанность, и я это чувствовала.

Переезд в Москву, естественно, порождал новые трудные проблемы. Трансплантация театра — сложное дело. Пришлось расстаться со многими сподвижниками, и это был драматический акт. Но, видимо, способность быть мудрым включает в себя и способность к прощаниям. Те, кто склонен к излишней чувствительности, затрудняются принимать решения и, главное, претворять их в жизнь. Основа успеха — готовность к действию, этим качеством Денис обладал.

Фрадкин был вне себя от восторга, мечта энтузиаста сбывалась. Он составил десяток обращений в разнообразные инстанции. Одни подписывал сам Денис, другие — авторитетные люди, которых Фрадкин сумел привлечь. В конечном счете все состоялось, столичная концертная организация приняла «Родничок» в свое лоно. Разумеется, ему и далее предстояли кочевья без собственного жилья, но к этому «Родничок» привык, бивачная жизнь его не страшила. Освободившиеся вакансии были довольно быстро заполнены, началась работа над спектаклями, — театр нуждался в репертуаре. Была воссоздана «Василиса», был поставлен вечер-концерт (вынужденная дань обстоятельствам), а через семь или восемь месяцев была сыграна премьера «Дороженьки».